Memorialzv.ru

Очерки

Светлой памяти котелъничан, в том числе и брата Алексея Аниси­мовича, погибших на Великой Оте­чественной, склоняя голову, посвя­щает скромный труд автор, солдат войны

Предисловие

Великая Отечественная, освободительная война — крупнейшее собы­тие мирового значения. Человеческий мир за все тысячелетия существо­вания не знал подобной многолетней баталии, в которую были вовлече­ны десятки миллионов солдат и командиров с обеих воюющих сторон — СССР и Германии. Эта кровопролитная схватка явилась составной час­тью второй мировой войны, в которой были задействованы войска и экономика всей планеты с численностью населения до двух миллиар­дов человек. При этом главный театр военных событий развернулся в Европе между воюющими фашистской Германией — агрессором и СССР — жертвой агрессии.

Два года, о которых пойдет речь, не похожи друг на друга: 41-й обру­шил невиданной силы ураган войны, посеявший страх гибели нашего государства и прекращения его истории; 45-й — год нашей Победы, он подвёл итог Отечественной и мировой войн, закончившихся на Даль­нем Востоке и Тихом океане. Победа, к которой мы шли, сопроводилась гибелью около 27 миллионов соотечественников, разрухой народ­ного хозяйства и прочими бедствиями.

Тысячи котельничан не вернулись к своим очагам и нивам. Ценою своих жизней они спасали Отечество с тем, чтобы мы и потомки расти­ли хлеб, ковали металл, строили дома, водили машины, трудились у станка, учились и учили других, встречали праздники, любили, устраи­вали свадьбы, рожали и растили детей, словом, чтобы жили, трудились и радовались солнцу, детям и окружающему миру.

Душевные раны, нанесенные войной, зарубцовывались медленно. Имена погибших на фронте, хранившиеся в сердцах матерей, жили вме­сте с ними и, естественно, с годами терялись.

Годы неумолимо мчатся. Растут молодые поколения, для которых представления о тяжелой битве нашего народа с фашистскими нашественниками, о голоде и ужасах, кошмарной жизни становятся далеки­ми и сказочными.

Изложение материала в настоящем издании автор представляет в хро­нологическом порядке в виде очерков. Он не берет на себя ответствен­ность охватить все многообразие жизни котельничан — жителей города и деревни — двух лет военной поры. Это невозможно, да и нет необходи­мости. А попытался отобразить в литературной форме отдельные, при­чем типичные и нетипичные факты быта, труда, отдыха, культуры ко­тельничан с их заботами, печалью, радостью и страданиями. В основе очерков лежат натуральные зарисовки образов подлинных, а не вымыш­ленных, и фактов, запечатленных лично автором, по рассказам очевид­цев и самих действующих лиц, сообщения которых записал в послево­енные и более поздние годы. Одновременно автор использовал матери­алы районной, областной и центральных газет разных лет. Излагаемый местный материал пытался раскрыть на фоне общих военно-полити­ческих событий страны.

Автор благодарит всех тех, кто помог в сборе материала, а также районную и городскую администрации, отдел культуры, редакцию аль­манаха «Проселки» и совет ветеранов войны и труда за предоставлен­ную возможность публикации очерков.

СОРОК ПЕРВЫЙ

Накануне

Наступление 41 -го года котельничане связывали с надеждой на скром­ный достаток и смягчение общего напряжения в жизни. Большинство горожан встречали праздник дома или по месту работы. Молодежь спе­шила на новогодний бал в районном Доме культуры, располагавшемся на Советской (ныне дом № 78). Устройство традиционных елок после длительного запрета возобновилось недавно — с 1936 на 1937 год. По­этому новогодняя елка молодежью воспринималась как не совсем обыч­ное, но радостно ожидаемое событие. Старшие братья разрешили мне, подростку, пойти с ними. Я впервые там увидел то, что превзошло мое ожидание. Наряженная елка — царица бала — волшебно сверкала гирлян­дами разноцветных лампочек. Девушки и парни, усыпанные конфетти и спутанные серпантином, кружились в танце под радиолу вокруг елки. Некоторые из них привлекали внимание карнавальными костюмами в старинных крестьянских мотивах. В зале неожиданно погас свет, стих­ла музыка, лишь елка играла световой гаммой. На сцене, за занавесом, отзвучали 12 металлических ударов, известивших о начале года. Раз­двинулся занавес, появился на сцене Я. И. Шабардин, местный актер. Поздравив собравшихся, он пообещал всем счастья. И снова — полный свет, радиола, танцы, игры, словом, — веселье.

Итак, сорок первый начался. Морозная зима. Заснеженные крыши. Кружева на деревьях. На утренней заре из труб лениво тянутся столби­ки дыма. Город живет тем же небыстрым ритмом, что и раньше. Прав­да, задолго до рассвета у хлебных магазинов выстраиваются длинные вереницы людей. В магазинах нелегко купить одежду и обувь, а также алкогольные и табачные изделия. И, несмотря на это, горожане не жа­луясь спокойно работают, учатся, справляют свадьбы, рожают, ходят в гости, кинотеатр, на гастрольные и самодеятельные спектакли и кон­церты, занимаются спортом. Зимой, по воскресеньям, молодежь, да и великовозрастные любители зимних прогулок, бегут на лыжах в зареч­ный парк. В школах и других молодежных коллективах юноши и де­вушки во внеурочное время готовятся по программам «Готов к труду и обороне», а также санитарной и противохимической защиты. В Доме пионеров ребятишки увлеченно что-то конструируют и постигают фо­тотехнику. Комсомольские бригады идут на предприятия и в колхозы, несут знания о жизни в стране и за рубежом, ставят концерты. Партий­цы по вечерам грызут «Краткий курс истории ВКП(б)». Трудно дается курс, особенно IV глава с текстом Сталина «О диалектическом и исто­рическом материализме». Волна таинственных арестов в городе вроде стихла. Однако каменное двухэтажное здание с полуколоннами на фа­саде, что стоит в центре, на Советской (ныне дом № 82, ГРОВД), с кото­рым связаны мрачные акции, по-прежнему внушало опасение.

В Доме культуры в один из зимних вечеров Николай Дмитриевич Дудин, преподаватель Котельничского учительского института, читает публичную лекцию о творчестве М. Ю. Лермонтова. Н. Дудин — человек поэтического дарования, выходец из д. Дудинцы, что близ Шалеевщины, окончив среднюю школу № 1 в Котельниче, ступил на педагогичес­кий путь в с. Екатерина. В начале 30-х годов он активно сотрудничал в котельничской литературной группе с А. Кодачиговым, М. Лачковым-Горемыкой, М. Вылегжаниным, А. Солоницыным. В стихах Н. Дудина светилась патриотическая лирика, увлекая молодежь на военную служ­бу и защиту Отечества. В 1941 году, как и многие котельничане, наде­нет шинель. Но, к сожалению, военная судьба не пощадит поэта.

Город и район, как и вся страна, трудятся, учатся и готовятся встать на защиту Отчизны по ее зову. Страна набирает силу, расправляя плечи и крылья. Народ знал: на Западе и Востоке курятся военные очаги. Мы, школьники, подходя к карте мира и радуясь ее 1/6 части оранжевой рас­цветки, мысленно гордились: разве могут тягаться с нами какие-то там немцы и японцы? Государство с населением 194 миллиона человек пред­ставлялось богатырской крепостью. Не верилось, что Германия с 69-миллионным населением рискнет на вторжение в СССР. А если в чьей-то безумной голове родится военная авантюра, то пролетариат мира, разорвав цепи рабства, мускулистой рукой возьмет буржуазию за горло. Помню, брат Алексей купил роман Н. Шпанова «Первый удар» (1939). Его тема — будущая война с Германией. Читая, он восхищался прогнозом молниеносного разгрома врага: день-два, и агрессор отброшен за рубеж. А тем временем рабочие Германии свергают правительство. Над Рейхстагом уже взметнулось цвета крови полотнище.

Мы гордились Красной Армией. В 14 — 16 лет я с радостью носил мешковато сидящую на мне шинель и буденовку, подаренные братья­ми. Мальчишки 30-х годов ждали свой 22-летний, призывной в то вре­мя возраст, и мечтали, кому в каких войсках служить. Разговоры о войне с Германией и Японией велись в народе не год и не два, а более. Любознательные старики охотно задавали вопросы при­бывшим в отпуск военным: «Ну, как там?.. Не пахнет порохом?..» Им, обычно отвечали штампованной фразой: «Если враг нападет, воевать на своей земле не будем. Разгромим в первые же дни на его территории». И все же предвоенные годы были напряженными. Это и боевые со­бытия на Дальнем Востоке у Хасана, на Халхин-Голе, экспансия Герма­нии в Европе, и война СССР с Финляндией. Резервистов 1910- 1916 годов рождения военкомат держал в поле зрения. Их периодически вы­зывали, при этом в повестках значилось: иметь при себе кружку, ложку, пару носков или портянок. Не раз наша мать Анна Дмитриевна спешно собирала своих сыновей в предвоенные годы. Помнится, батальон, сфор­мированный в марте 1940 года, отправился из Котельнича на Украину и участвовал в освобождении Буковины и Бессарабии. Выполнив зада­ние, он вернулся в г. Киров, а оттуда пароходом — в наш город. В конце июня, субботним теплым вечером, батальон от пристани маршировал по Советской до казарм на расформирование. В том военном походе участвовал и мой брат Алексей. Конечно, трехмесячная война с Фин­ляндией требовала куда большей мобилизации резервистов. В памяти людей того времени свежи политические и военные акции. 23 августа 1939 года Молотов и немецкий министр иностранных дел Риббентроп подписали советско-германский пакт о ненападении. А че­рез неделю берлинское кино уже прокручивало сенсационные кадры: Риббентроп горячо пожимает руку Сталину и любезно обнимается с Молотовым. Вскоре, 1 сентября, на рассвете, немецкая армия обруши­лась на Польшу. Пройдут годы, и нам скажут: в это раннее утро нача­лась вторая мировая война. А 17 сентября 1939 года на производствах и школах Котельнича и района прошли одобрительные митинги по пово­ду вступления наших войск в Польшу для освобождения западных ук­раинцев и белорусов. Через пять дней в Бресте состоялся советско-германский парад войск. Его принимали комбриг Кривошеий и немец­кий генерал Гудериан. А 28 сентября СССР и Германия заключили До­говор о дружбе и границах. Позже в центральных газетах того года котельничане прочли речь В. Молотова. В ней утверждалось: «…сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе». Судя по печати 1940 года, военно-экономический потенциал Герма­нии у нас не учитывался. Более того, прекращена критика немецкого фашизма. А ведь было известно: к июню 1941 года Германия оккупи­ровала почти всю континентальную Европу, кроме СССР. Гитлер конт­ролировал 290 миллионов человек и огромные ресурсы. «Успешные» дипломатические акции с Германией все-таки не внушали доверия. При этом наблюдательный котельничанин не мог еще зимой 41-го не заме­тить передвижения воинских эшелонов на Запад. Перебои в снабжении продуктами питания и бытовыми товарами, строжайшая дисциплина и судебные наказания за малейшие проступки, увеличение на год срока службы сержантов и задержка увольнения в запас порождали не совсем ясные, но тревожные мысли.

В начале 41-го колхозы подводят итоги за прошлый год. Урожай зер­новых в районе составил 13,4 центнера с гектара. По тому времени — высокий показатель. Однако райком партии ставит задачу превзойти его за счет увеличения внесения на поля органических и минеральных удоб­рений, развертывания соцсоревнования и стахановского движения. Пер­вое место по доходам и хозяйственным показателям держит многоот­раслевой игумновский колхоз «Путь к социализму». Его доход — более двух миллионов рублей. Наибольшую прибыль дает льноводство. Уро­жай семян льна составил 8,6 центнера с гектара. Колхоз оплачивает трудодни зерном, льняным маслом, овощами, медом и продуктами пло­доводства. Денежный доход отдельных семей за год, в основном за работы в льноводстве, достигал 5-8 тысяч рублей. С каждым годом возрастали материальный достаток крестьян и интерес к труду.

Растет техническая оснащенность колхозов. Появляются бортовые автомобили и различные средства механизации труда. Тракторный и комбайновый парки расширяются, но, как и раньше, сосредоточены при МТС. Однако лошадь по-прежнему выполняет существенную роль в жизни и труде крестьянина.

Район в 41-м готовится к укрупнению колхозов и развертыванию на­чатого в 40-м году сселения мелких деревень согласно Постановлению ЦК ВКП(б) и Совнаркома от 27 мая 1939 года «О мерах охраны земель колхозов от разбазаривания». Плотность деревень высокая: почти на каждом километре расположены в разных направлениях деревни с чис­ленностью от 7 до 20 домов. Решаются и такие дела, как очередная от­правка колхозников на лесозаготовки, ликвидация неграмотности и подъем культурного уровня деревни.

Город живет спокойной трудовой жизнью. Но в мае привычная ти­шина огласилась мощным ревом авиамоторов. «Что это?» — спрашивают горожане. В Котельнич прибыла с Украины Яновская военная школа авиамехаников. На стадионе разместилась ее техника. На улицах, в го­родском саду и кинотеатре появились новые лица среднего, младшего комтехсостава и курсантов. С песнями маршируют подразделения. Яв­ление совершенно необычное. Девчата с интересом заглядываются на авиатехников и курсантов.

Закончилась посевная пора. В июне начинается подписная кампания на государственный заем третьей пятилетки под девизами «Быть готовым к обороне Родины!» и «Еще более укрепим могущество Родины!» Итак, начало лета. Город живет, как и прежде. По воскресеньям го­рожане устремляются в заречный парк. Посадка в лодки и на паром начинается с причаленных к берегу плотов рубленого леса. Запах пре­лой древесины отдает кисловатым ароматом. На Вятке шум моторных лодок, плеск весел, смех, девичий визг и песни. Полноводная река без песчаных в то время отмелей свободно катит воды, играя волной в лу­чах солнца. Роскошная природа в заречном парке располагает для от­дыха. Там все естественно и первозданно. Горторг развертывает скром­ную торговлю пивом, ситро, мороженым, печеньем и карамелью. По­клонники пива встречаются у бочек, делятся новостями и предаются пикантным шуткам, причем нередко по женским адресам. Под кронами деревьев устроена танцплощадка. Звучит баян. Кстати, баянистов в го­роде немало. Из них наиболее известны Тимофей Вагин, Петр Краев, Иван Двоеглазов, Демин и другие. В те годы сотрудники учреждений и предприятий организованно и весьма охотно выезжали отдыхать за реку. При этом они устраивали там спортивные игры, и даже соревнования. Городской сад — наиболее любимое место отдыха горожан. Парк, ос­нованный в середине прошлого века, у старожилов сохраняет теплые воспоминания о молодости. Сад огражден высоким деревянным забо­ром. Открыт для отдыха во все дни, кроме понедельника. Входная пла­та 20 копеек. Кстати, эта сумма не была излишней для некоторых моло­дых посетителей сада. Они предпочитали вход по «заборной книжке», то есть через забор в укромном месте.

Еще до вечерней зорьки из сада далеко несутся по городу мелодии духовой музыки. На их зов тянутся в парк люди разных возрастов. Кто идет на танцплощадку, кто на свидание или в летний театр, кто в кафе или послушать музыку, а кто выпить кружку — две пива.

В парке по главной аллее движется непрерывной лентой публика в два ряда — вперед и обратно. В углу сада, у пересечения Советской и Садовой улиц, стоял летний театр. Гастрольные артисты часто останав­ливались в городе. Недостатка почитателей сцены театр не знал. В про­межутках между гастролями сцена находилась во власти городской са­модеятельности, пользовавшейся признанием населения.

Цвет молодежи — на ярко освещенной крытой круглой танцплощад­ке, вход на которую стоил 30 копеек. Попеременно сменяются духовая музыка и радиола. Нигде так красиво не вписывается духовой оркестр, как в городском саду. Под воздействием духовой музыки человек стано­вится добрее, мягче и чище душой. Звуки музыки плывут под кронами задумчивых вековых берез, лип, тополей. Записи на пластинках попу­лярных песен в исполнении мастеров эстрады звучат в памяти многих из старшего поколения и поныне. Это и «Утомленное солнце нежно, с морем прощалось…» — милое танго. Затем «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали, не прячь гармонь, играй на все лады…» в прекрасном исполне­нии К. Шульженко, в котором так много солнца и любви к жизни! Или: «Саша, ты помнишь наши встречи…», а также «На карнавале ты мне шептала…» — изумительной редкости записи И. Юрьевой. А вот и В. Козин: «Осень, прозрачное утро, небо как будто в тумане, даль голубая ясна…» — красивое танго, слова и мелодия навевают грусть и приятные воспоминания о прошлом. В его же исполнении льются ласковые сло­ва: «Нет на свете краше нашей Любы, черны косы оплетают стан…» Вся молодая Россия пела «Любушку» и танцевала фокстрот с ней. Часто крутилась пластинка с записью Л. Утесова о Пеструхе, которая съела цветы, а с цветами — мечты, и т. д.

Рядом с главной аллеей — летнее кафе. Горячие и холодные закуски, подкрепляемые водкой и вином, запах жареного мяса и специй привле­кали туда представителей мужской публики. Музыка проникала и в кафе, оживляя теплые беседы любителей возлияний.

Мои старшие братья Алексей и Анатолий — частые посетители сада. В кругу их друзей вращались Павел Вагин, Василий Ларионов. Иван Ив. Гулин, Геннадий Долгих, Георгий Пинегин, Николай Мышкин и другие. Все они довольно культурные, всегда трезвые, одетые «с иго­лочки» парни. Самый младший из них — на редкость симпатичный 19-летний Г. Пинегин — популярный фотограф. Мы, мальчишки, с завид­ным интересом смотрели на Г. Долгих, который вернулся в 1939 году со службы с медалью «За отвагу». Он был первым в городе боевым кавале­ром этой награды, полученной за разгром японской армии на Халхин-Голе. Скоро их всех судьба развеет по дорогам войны. Жизнь Геннадия Долгих и Алексея Котельникова оборвется на полях войны. Трижды раненым вернется молодой капитан Г. Пинегин.

Лето — пора каникул и отпусков. Институтская молодежь, собирав­шаяся в Котельниче, всегда заметно выделялась. Девушки, свободные от косметики и сигарет, одетые скромно, но со вкусом, смотрелись естественно и привлекательно. Студенты-юноши, всегда трезвые, в галстуках с крупным узлом, по вечерам одеты в комбинированные кос­тюмы с «плечиками», что было редкостью в одежде горожан. В парке и театре студенты держались группами. Отличались особой корректнос­тью. Обсуждение просмотренных спектаклей, остроумные шутки, афо­ризмы и метафоры свидетельствовали о литературных познаниях и бо­гатстве их языка, приобретенных еще в школах города. Нам, мальчиш­кам и девчонкам, студенты казались эталоном культуры. Кстати, пре­стижным городом высшего образования в 30-х годах котельничане счи­тали Ленинград. Город скоро пополнился приезжей публикой, но не той, которую матери ждали из вузовских городов

В середине июня котельничане в личных беседах обсуждают заявле­ние ТАСС. В нем сообщалось: «Слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».

Закончен сев. Колхозы ведут работы по устройству дорог, осуше­нию болот и заготовке торфа для удобрения полей. Предусматривается мелиорировать 25 тысяч гектаров влажных земель и добыть 72 тысячи тонн торфа.

В религиозные летние праздники деревня гуляет, забыв об их куль­товом значении и не считаясь с колхозными работами. Обычно после праздничного застолья в полдень нарядные крестьяне с гостями выхо­дят в места традиционных гуляний — на луга, близ речки, у леса или в одну из примечательных деревень. В день Троицы, 8 июня, гуляли близ деревни Ситки, что на реке Черненица под селом Гостево, в деревне Путим, недалеко от села Екатерина, на Щепинке, близ водяной мельни­цы на речке Ночная Черненица (у леса), у Нижней Мельницы, близ де­ревни Кощеевы и в других живописных местах. А на второй день, 9 июня, в Духов день, или в день Земли-именинницы, продолжали гулять в деревне Мыленки, что под селом Екатерина, а также и в тех деревнях, где встречались днем раньше. В Заговенье, 15 июня, собирались на гу­лянья близ деревни Зырьята на землях Зайцевского Совета и также во многих других местах.

По радио продолжаются вещания разнообразной тематики. Но ни слова о военной опасности. Однако песенный репертуар все-таки вклю­чал и военно-патриотические передачи. Где-то за 3 — 4 дня до трагичес­кого воскресенья радиоволны доносили нам: «Если завтра война, если завтра в поход, будь к походу сегодня готов!..» И далее: «…Все выше, и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ». Наконец, по иронии судьбы: «…Наша по­ступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим».

20 и 21 июня в средних школах отзвенели выпускные вечера. В шко­ле № 1 (располагалась в трехэтажном каменном здании на углу Свобо­ды и Луначарского) родители выпускников украсили комнаты, заранее отведенные для веселья и отдыха, цветами и коврами. Директор школы Н. Ф. Горев выступил с приветствием и добрыми напутствиями. Четы­ре десятиклассника — Олимпиада Смертина, Александр Клинцов, Евге­ний Лебедев и Виктор Нагаев — получили аттестаты отличника, похваль­ные грамоты и премии. Выступая с ответным словом, выпускники го­ворили о любви к школе, педагогам и заявили, что эти чувства сохра­нят на всю жизнь. Классным руководителям Надежде Петровне Алфи­мовой и Дмитрию Алексеевичу Лалетину они преподнесли адреса и подарки. Вечер продолжался. Долго за полночь не смолкали песни, музыка, танцы, смех и шутки. А на рассвете договорились: в субботу ото­спаться вволю, а в воскресенье, т. е. 22 июня, продолжить веселье в заречном парке. Нет, не суждена встреча за рекой… Останется не так уж много времени — часть ребят получит повестки из военкомата. Пройдут годы — не все из них вернутся в город на Вятке. Матери с болью в сердце будут оплакивать сыновей, по сути мальчишек. Не вернется и талантли­вый Женя Лебедев, отличник выпуска-41.

21 июня. Суббота. Горожане, как обычно, после работы потянулись в сад. Все было то же, что и неделю назад. На танцплощадке те же «Андрюша», «На карнавале» и все прочее. Та же плотно заполненная публи­кой главная аллея. Ничто не предвещало грозы. Мне довелось в тот ве­чер быть с братьями в саду. Как и раньше, в кругу своих друзей они беспечно отдыхали, шутили с девчатами.

Глубокой ночью в саду погасли лампочки. Мы возвращались домой. Город спал. Лишь кое-где в окнах светился огонек. Ночь теплая и тихая. А там, на Западе, в этот предрассветный час по брестскому мосту через пограничный Буг прогромыхал последний товарный состав из России с мясом, маслом и пшеницей для «дружественной» Германии.

Июньское воскресенье

22 июня, воскресенье. Позднее утро. Мы, братья, продолжали спать.

Радиорепродуктор с вечера оставался невыключенным. Проснувшись в полдень, мы уловили не ясные нам слова: «…победа будет за нами!» Радио многократно повторяло выступление В. Молотова, заместителя председателя Совета Народных Комиссаров СССР, о нападении Герма­нии на СССР. Война объявлена послом Германии Шуленбургом в 5 час. 30 мин., то есть спустя 2 часа после бомбардировки наших западных аэродромов и городов. Молотов, призывая народ сплотиться вокруг партии и разгромить врага, закончил: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Котельнич в оцепенении. Робко ползут по городу разговоры со ссыл­кой на радио. А в эти часы в Москве Главвоенсовет принимает реше­ние: западным округам разгромить врага в районах нарушения грани­цы, а авиации уничтожить его самолеты и группировки войск. Кто знал в Москве, что наши самолеты в те дни и позже не поднимутся в воз­дух?.. Вечером И. В. Сталин одобрил директиву: Красной Армии пе­рейти границу и перенести боевые действия на территорию противника.

Райкомы партии и комсомола срочно собрались на заседания, чтобы обсудить ситуацию и принять решения. В конце дня, по призыву райко­ма партии, движутся колонны котельничан на Верхнюю площадь. Пло­щадь не собирала такой массы в революционные праздники. Секретарь райкома Д. Ф. Лузянин обратился к населению с призывом встать на защиту страны и отдать всё силы для разгрома врага. Из выступавших одни объявили себя мобилизованными, другие готовы трудиться с уд­военной силой. Озабоченность легла на лица горожан.

Деревня в то время жила без электричества и радио. Оповещение крестьян о войне шло разными путями, но в основном через сельсове­ты. Райком партии по телефону связался с селами. В сельсоветах нахо­дились только дежурные. Они, приняв чрезвычайное сообщение, по­спешили передать его председателям. Последние через нарочных и слу­чайных лиц известили колхозы. Работоспособное население в тот день находилось на полях, лугах и фермах. Бабы и ребятишки завершали первую прополку льна. Кое-где приступили к сенокосу. Часть рабочей силы, в основном молодежь, занята осушением болот. Многие из них работали за Вяткой. Там колхозники жили в шалашах, спали на сене и питались за общественным столом под открытым небом. Парни, выез­жая за реку, не забывали захватить гармошки. Молодежь, организуя танцевальные вечера в свободное от работ время, веселилась как могла.

Иной раз частушки под переборы гармошек смолкали лишь на утре.

Алексей Ильич Грехнев, председатель колхоза «Путь к социализму», выехал на мотоцикле к мелиораторам. В Котельниче, узнав о войне, сроч­но направился за реку. С помощью звуковой сигнализации — ударов о кусок рельса — он собирает население болотного лагеря. «Товарищи! — с металлическим оттенком в голосе произнес Грехнев. — Началась война. Немцы напали на нас…» Немногословен этот жесткий и требователь­ный хозяин колхоза. Улыбок и шутливых перебросок среди молодежи как не было. Наступила тишина: «Я призываю вас всех трудиться здесь, на осушке, никому не бросать работу. Каждый из вас должен увеличить выработку. Красная Армия через два-три дня вышвырнет банду Гитле­ра и двинется в Германию громить фашизм. Я по возрасту снят с воин­ского учета, но, как коммунист, завтра еду в военкомат с требованием о добровольной отправке на войну. Обращаюсь к военнообязанным по­думать о своем месте»

Немедля вышел вперед Федор Степанович Матвеев, а за ним робко шагнул Иван Трухин. Оба партийца заявили: «И мы едем, Алексей Иль­ич, в военкомат». Торопился председатель в колхоз. Не заезжая домой, он летит по деревням и полям. Мотоцикл сверлит воздух. За ним на полверсту тянется струя дорожной пыли. Встречным и обгоняемым Грехнев выкрикивает: «Война! Война!..» Остальные слова глотает мо­тор. По пути он наспех собирает народ то в деревне, то на поле или лугу и мчится дальше. А следом за ним гонится все та же струя пыли.

Задумались бабы. Еще не плачут и не воют. Может, все обойдет сто­роной. Бывалые мужики, молча завертывая махорку в газетные листоч­ки, глубоко затягиваются. Некоторые из них помнят окопную жизнь, атаки и отступления на затянувшейся войне, которую объявила Герма­ния тоже летом в 1914 году. Молодые шутливо посмеиваются: «…да чё там, пилотками закидаем немчуру». Иные сходятся на мысли: «Крас­ная Армия, пока нас призовут, выбросит фашистов и в Берлине прикон­чит самого Гитлера. Так что, мужики, покуда курите да чешетесь с ба­бами, наши поедут из Берлина домой».

Федор Павлович Логинов, житель деревни Блинниковщина, артил­лерист в прошлой войне с Германией, на полном серьезе, подбирая сло­ва, предупреждает: «Немцы — это тебе не австрияки и не румыны… Без приказа командира не отступят. А как начнут артиллерийский огонь, думаешь: все… конец пришел, некуда спрятаться. Днем становится темно: земля кверху летит. Немец шпарит нас, нет спасу. Ад, да и только. Мы-то знаем: опосля напористо пойдет в атаку. Дыхнул я не то что по­роху, а ихнего газу. Стелется газ-то по земле, зеленоватый. Ветерок его несет на нас. Газ ядовитый сам ползет в окопы. Высунешься из окопа передохнуть, а немец-то лупит по тебе из пулемета».

РК комсомола в 21 час собрал на Верхней площади молодежь горо­да. Секретарь райкома И. Щепин объявил: комсомольская организация с сего дня — на военном положении. Место молодежи в первых рядах защитников Родины. Высказав уверенность в разгроме врага, он закон­чил словами Молотова: «Враг будет разбит, победа будет за нами!»

22 июня по церковному календарю 41-го — праздник. В наших мес­тах он именовался Первое воскресенье (после Заговенья на Петров день). Крестьяне гуляли в этот день в традиционно условленных деревнях. Макарьевская деревня Баталины заполнена массой гуляющих нарядных людей. Крестьяне ходят вдоль улицы, скапливаются около танцующей молодежи. Неожиданно во второй половине дня поступило сообщение из Вторыгинского сельсовета: Германия напала на нашу страну. Сло­вом, война! Известие быстро охватило всю гуляющую деревню. Люди заволновались и начали расходиться. А мужики первым делом кину­лись в деревенский магазинчик и за час-два раскупили водку и вино. Некоторые, не отходя от лавки, пили из горлышка.

Гуляли в этот день и в екатерининской деревне Бородины. Праздник в прошлом имел свое название — Моление. По старинной приходской традиции, настоятель церкви и причт совершали крестный ход на поля, чтобы исполнить молебен. За причтом обычно шла масса нарядно оде­тых прихожан, неся иконы и хоругви. Ход двигался к Бородинской горе. Закончив молебен на полях, священник и причт возвращались в село. Старые и малые расходились по деревням, а молодежь собиралась на гулянье в д. Бородины. В 20-х годах крестные ходы власть запретила, а гулянья с песнями и танцами сохранились.

Гуляющая публика, услышав весть о войне, быстро покинула дерев­ню. Житель деревни Патруши Иван Архипович Патрушев, вернувшись домой, с порога заявил жене, только что родившей сына: «Мать, нача­лась война! Надо собираться в дальнюю дорогу». Через три дня Патрушева призовут. Пройдут годы. Тяжело раненным вернется он, воспита­ет девять детей, которые станут добросовестными тружениками. Через несколько дней увезут Василия Ивановича Бородина. Тоже раненым вернется он, будет председательствовать в колхозе, чтобы наладить жизнь в запустевшем хозяйстве (по Н. Г. Селезеневу, 1989).

Деревня Мухлыничи — на шоссе из Котельнича в Макарье. Первые слова о войне принесла в нее женщина, которая шла из города. Обра­тившись к играющим детям, она тихо произнесла: «Детоньки, началась война. Немцы ночью напали на нас». Ребята побежали по деревне и всем несли страшную, но не совсем еще ясную весть. А та женщина пошла дальше и, по-видимому, оповещала каждую деревню.

Понедельник. Город, как встревоженный улей. На Советской автор встретил Клаву Вдовину, выпускницу вечерней школы, с подружками. Она возмущалась: «Нам в райкоме комсомола не дали направления… Бежим в военкомат…». «Мы не мальчишки, — дополняет одна из подру­жек, — их и так пошлют на войну. Пока собираемся, война-то, глядишь, и кончится. Бежим, Клавка! »

На углу улиц Советской и Пушкина, у столба с громкоговорителем, столпились люди. Рупор вещает указы о мобилизации, военном поло­жении и трибуналах. Ждут сообщения об обещанном когда-то быстром разгроме агрессора. Но оно не последовало. Все безутешно расходятся.

Заработал механизм мобилизации. Еще в воскресенье военкомат ра­зослал повестки на предприятия, в учреждения и колхозы, обязав шо­феров на машинах явиться на Верхнюю площадь города. Военкомат развертывает мобилизационные пункты при сельсоветах. Сельские по­чтальоны разносят первые повестки военнообязанным. Начался массо­вый призыв. Враг не ждет. Вот тогда-то и заголосили бабы.

Деревня. Утро. Еще не высохла роса. У ворот домов, конечно, не всех, стоят запряженные лошади. В телегах — свежее сено, несущее цве­точный аромат. Выходят под хмельком мужики и парни, садятся в теле­ги, а с ними жены, матери, отцы и даже малые дети. Вывалилась на улицу вся деревня. Тронулись лошади, скрипнули на повороте телеги. Завыли бабы: как жить-то будем без парней и мужиков?.. А милые ста­рушки, не раз провожавшие в прошлом своих близких на войны, повя­занные свежими платками, хранившимися до случая в сундуках, иструженной рукой осеняют крестным знамением увозимых в город: «Спаси, Господи, убереги раба Твоего…» Из соседней деревни за версту, через поле, слышен тоже протяжный вой и рев. И несется стон от деревни к деревне, по селам и городам и всей державе. Вернется домой жена, проводив мужа, и ночью с тяже­лой грустью ляжет в остывшую постель одна. Горячие и сильные руки, ласково сжимавшие до этого ее тело, останутся только в теплых воспо­минаниях.

25 июня заседание бюро РК ВЛКСМ принимает решение: обратить­ся с воззванием к молодежи, чтобы расширить добровольное вступле­ние в армию, организовать оборонные и санитарные дружины.

Сводки Информбюро нерадостные. Наши войска отступают. Причи­ны отступления непонятны. На улице Свободы мы, брат Алексей и я, встретили человека в старом военном френче, знакомого брату участ­ника гражданской войны. При обмене мнениями он высказал сообра­жения: «Я воевал в западных губерниях. Там много болот. Наши полко­водцы опытные. Немцев заведут в Пинские болота и утопят их к черту с их техникой». Исподтишка, с оглядкой ползли и другие мнения: Гитлер одурачил нас, вывезя хлеб, мясо, масло и сахар. Поговаривали и о пре­дательстве: НКВД выловил не всех врагов.

Город живет тревожной жизнью. Радио и газеты призывают поднять все силы народа: «Все для фронта, все для победы!» На стене Дома куль­туры появился крупный плакат, изображающий женщину с суровым лицом: «Родина-мать зовет». «Правда» опубликовала призыв: «Дадим сокрушительный отпор фашистским варварам». По всей стране катит­ся волна митингов. ТАСС обратился к населению и армии: «Разгромим фашистское гнездо!» Призыв заканчивается словами: «Будем бить вра­га на его же собственной территории!»

Райком ВКП(б) направил на предприятия пропагандистов, чтобы разъяснить суть случившегося бедствия, вселить в народ уверенность и необходимость жесткой дисциплины. Автор оказался на собрании ра­бочих кирпичного завода, где брат Анатолий работал бухгалтером. На зеленой лужайке, рядом с конторой, устроились рабочие. Выступал не­молодой райкомовец, говорил доходчиво. Враг превосходит нас в коли­честве дивизий и в технике: противник мобилен, моторизованные час­ти появляются там, где их не ожидают. Тучи фашистских самолетов несут смерть и разрушают коммуникации. Победа будет нелегкой. Ус­корить ее — зависит от всех нас.

Школы города освобождают под госпитали. Ученики, как муравьи,

тащат оборудование в приспособленные помещения. А вот сама Анна Ивановна Пуганова, директор вечерней школы, опытный педагог-исто­рик и почитаемый администратор, с малой группой повзрослевших ре­бят тащит небогатое школьное имущество. В конце июня население получило карточки на хлеб с нормой 600 г для работающих и 400 г для остальных. По Советской уже идут колонны призванных из запаса. Все они в домашней одежде. По дорогам к городу движутся подводы с ре­зервистами. На полевых телегах вместе с ними сидят матери, жены, дети, братья, сестры. Некоторых провожают с гармошками.

Война уже глубоко пашет. Ее громовые раскаты, стоны и вопли не­сутся до Котельнича: в город прибывают составы с эвакуированными, детьми из Ленинграда и санитарные поезда с ранеными. Верхняя пло­щадь забита автотранспортом. Мобилизованный механик Иван Кусков, житель д. Мыленки, он же шофер, механик и известный в екатеринин­ской округе мастер на все руки и гармонист, копается в автомобилях, отбирая их для фронта. Началась мобилизация лошадей. Через стан­цию спешно проходят эшелоны с войсками и воинскими грузами. Го­род живет напряженно. Днем и ночью поступают на формирование люди, машины, кони. Надо всех и все устроить, разместить, накормить, об­мундировать, готовить на фронт — гигантская работа. Итак, Котельнич развернулся в военный лагерь. Поток эвакуированных с Запада нарас­тает. Возникли трудности с их устройством. Райисполком уплотняет жилплощадь горожан. Большинство беженцев направляют в колхоз.

Мои братья ждут повестки. Вечерами обсуждаем события в стране и городе. Брат Анатолий, обращаясь к историческому опыту, пророчил гибель фашизму: в гражданскую войну республика разгромила интер­венцию четырнадцати стран. А Германию теперь подавно…

Конец июня — начало июля. Раскаленное солнце беспощадно. Жара. Вверху, в начале Советской, около военкомата, — скопление людей и под­вод. Лошади со спущенными чересседельниками жуют брошенное на землю сено, фыркают, мотают головами, хлещутся хвостами и бьют задними ногами по брюху, отгоняя назойливых слепней и оводов. Люди прячутся от солнца в тени лошадей, телег и забора. За тесовыми воро­тами военкомата, на плацу, строят подразделения, раздаются команды, делают перекличку. Люди прибывают. Аппарат военкомата работает взахлеб, не справляется. Прибывшие, ожидая регистрацию, размеща­ются на Советской, вблизи военкомата. В тени телеги мужики, усевшись на земле вокруг скатерти, распивают напоследок бутылку. Посре­дине — рыбный пирог, шаньги, бурак с квасом. Рядом молодая мать кор­мит ребенка. Малая кроха, прильнув к груди, не ведает, что творится вокруг и зачем ее привезли в этот знойный день. Не льется задушевная беседа у мужиков за бутылкой. А поодаль, между телег, маленькая сгор­бившаяся старушка с лицом, похожим на печеную картошку, причита­ет: «Мужика-то мово в ерманскую убили проклятые. Поди-ко, теперя сыновей-то всех заберут… С кем доживать-то: сиротки малы». Ей каза­лось, что всех, кого вызвали сюда, как и ее мужа 27 лет назад, проглотит война.

Говор, детский плач, ржание лошадей, скрип телег, запахи конского пота, колесного дегтя и душистого сена — все это предстало из деревень, с лугов и полей и смешалось у стен военкомата по зову Матери-Родины. Собралась здоровая сила и надежда России! Из разноголосицы этого лагеря прорвался нетрезвый голос, затянувший старинную рекрутскую песню: «Последний нынешний денечек гуляю с вами я, друзья, а завтра рано, чуть светочек, заплачет вся моя семья…»

Открываются ворота военкомата. Выходит с плаца пестрая колонна парней и мужиков. Молодой лейтенант подает команду строгим голо­сом: «Левое плечо вперед! Прямо! Марш!» Строй, повернув направо, двинулся по Советской. «Повели наших!..» — кто-то из женщин крикнул. Ожидавшие у ворот бабы и девчата, как по команде, заголосили. Жен­ский рев и вой нарастает. Заплакали также и бабы, сидевшие на телегах и вблизи них. Повернули головы мужики вслед колонне. Та маленькая старушка, став на колени, правой рукой крестит уходящих, а левой ла­дошкой вытирает мокрые глаза и морщинистое лицо: «Покарай, Госпо­ди, ерманца, евоннова царя-аспида, мужиков-то спаси». «Шире шаг!..» -крикнул лейтенант. Бабы и девчата бегут за колонной, справа и слева, плачут, что-то наспех говорят, проникают в строй, передают котомочки и узелки, по-крестьянски завязанные из платков, со съестным. Мой отец Анисим Николаевич, в прошлом старший унтер-офицер царской армии, заметил: «Все так же было у ворот воинской управы, и с таким же ревом провожали летом и осенью 1914 г. на русско-германскую войну».

3 июля. Пятница. Заканчивается вторая неделя войны. По радио вы­ступил сам Сталин. Народ ждал его слова: ему нужна политическая и духовная опора. У громкоговорителей близ Верхней площади и на углу Советской и Ленина скопились люди. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии!..» — в доверительном обращении прозву­чало что-то трогательное, проникнутое христианской любовью, не свой­ственное вождю. Небыстрая речь с грузинским акцентом выражала оза­боченность и тревогу. Лучшие дивизии врага, заявил он, разбиты. Но враг лезет вперед, «непродолжительный военный выигрыш для Герма­нии является лишь эпизодом». Враг начал войну внезапно для нас, при выгодных для него условиях. Сталин требовал храбрости бойцов, орга­низации партизанской войны, укрепления дисциплины, увеличения про­изводства оружия, самолетов и танков. И далее: «Госкомитет оборо­ны… призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина…». Закон­чил призывом: «Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!» Заявление о внезапном нападении спустя 20 лет станет ясным. Это — фразеологический маневр, скрывающий неподготовленность силь­нейшей в мире Красной Армии и снимающий ответственность с вождя и политического руководства.

4 июля состоялся первый и последний выпускной вечер Котельничского учительского института. Из 90 студентов восемь получили дип­ломы с отличием — Г. Глушков, М. Кокоулин, Е. Гурдин, И. Огородов, И. Шалагинов, Шулепов, Жилина и Кислицын. Многие выпускники ле­том надели военную форму. Выпускник Анатолий Артемьевич Зырин, будучи студентом, увлеченно вел историю в одной из школ города и слыл прекрасным учителем. Офицер Зырин вернется с войны тяжело раненным, продолжит жизнь на славной ниве просвещения и явит со­бой образец лучшего педагога и общественника.

Культурная жизнь города не изменилась. Гастролирует облдрамтеатр, в кинотеатре идут «Болотные солдаты», «Первопечатник Иван Фе­доров» и другие фильмы. Горсад вечерами по-прежнему наполняется публикой, в которой появились лица эвакуированной молодежи и сред­ний комсостав. Девчонки вьются вокруг военных. Новые личности -новые знакомства и порывы. Жена нашего знакомого — молодая, хорошо сложенная особа, известная в городе красавица, проводив мужа на фронт, явилась в сад, как на выставку, в окружении двух блестящих лейтенан­тов. Мои братья в своем кругу не замедлили отреагировать грубоватой шуткой в отношении очаровательной дамы, довольной успехом: «Спа­сибо Гитлеру за новые романчики». Через год-два в народе родится афо­ризм: война все спишет.

Продолжают прибывать раненые на лечение. Учреждения и предприятия включаются в шефство над госпиталями, окружив стражду­щих вниманием, уходом, подарками и концертами в палатах. Город на­полняется эвакуированными. При этом отдельные группы из Прибал­тики выводят из вагонов под конвоем НКВД. На улицах, базарах и в магазинах слышится невятская речь, а также инакоязычие прибалтий­цев и евреев. Растет спрос на рынке. Некоторые из прибывших, особен­но евреи, кидают деньги за продукты не торгуясь. На базаре несказанно подскочили цены. Домохозяйки всполошились. Цена, например, моло­ка поднялась с трех до 27 — 30 рублей за четверть (3 литра).

Райком партии развернул добровольческое движение. Откликнулись сотни добровольцев. Только в июне подано более 400 заявлений. При этом из женщин 22 июня первыми написали заявления о добровольном вступлении в армию Мария Никитична Жаркова, коммунист (ст. Ежи­ха), и Мария Александровна Елсукова, врач амбулатории ст. Котельнич. Только с 22 июня по 7 июля военкомат отобрал 123 заявления от жен­щин с просьбой отправить на фронт и столько же заявлений от них для обучения военным специальностям. А подано всего заявлений значи­тельно более (Е. Мельников, 1991). Немало женщин из артели «Швейпром» заявили о готовности воевать. Директор Молотниковской сред­ней школы Сергей Макарович Суслов, учитель истории, коммунист, отец 9-ти детей, в первый день войны отвез заявление в военкомат. В боях на Ленинградском фронте он получит тяжелое ранение и вернется домой с перебитой ногой. Настойчиво просили военкомат отправить на фронт даже лица далеко не строевого возраста: М. Миронов 53-х, К. Г. Сысуев 69-ти лет и др. В первой половине июля формируется народное ополче­ние. Газета «Ударник» опубликовала отдельные заявления доброволь­цев: П. Ф. Булычева, М. П. Зайцева, В. Д. Зыкова, Н. С. Лебедюк, Н. А. Овчинникова, М. Д. Пархачева, И. И. и П. И. Старостиных, М. Ф. Шабалина, Н. И. Шатова. Большинство из них партийцы. В числе их напеча­тана и просьба А. Я. Котельникова, беспартийного, моего двоюродного брата, из раскулаченной семьи (на фронте стал коммунистом). Война не праздник, идти на нее — не в гости. Когда на Русь врывался враг, действовал неписаный закон: Отечество или смерть! Нет ценностей дороже Родины, ее земли, тем более, политой кровью и слезами. Днем и ночью идут колонны людей из военкомата в казармы, что на Советской, за железнодорожным мостом, а также за город по Яранскому тракту, движутся подводы и автотранспорт с людьми и военными

грузами. Резервистов в казармах обмундировывают. Не всем хватает звездочек на пилотки и поясных ремней — подпоясываются брючными. Выдают медальоны — черные завинчивающиеся футлярчики, куда вкла­дывают кусочек бумаги с записью: фамилия, имя, отчество, год рожде­ния, РВК и домашний адрес — признак скорой отправки на фронт. Меда­льон помещали в карман гимнастерки. Шутники острили: выдали смерть. Одни подразделения отправляют по железной дороге на Запад, дру­гие — в Вишкиль (брат Анатолий шутил: «На Вишкильский фронт»). В Вишкиле формируются роты и батальоны на базе 34-й запасной стрел­ковой бригады, штаб которой был в г. Кирове. По городу маршируют подразделения с песнями. Судя по песням, в строю шагают резервисты разных возрастов. Старшие бойцы запевали: «Мы на горе всем буржу­ям мировой пожар раздуем…» или же «Эй, комроты, даешь пулеметы…» — мало кому известные теперь строевые песни гражданской войны. Но чаще пели: «По долинам и по взгорьям…», «На границе тучи ходят хму­ро…». Более молодые пели походную последних лет: «Гремя огнем, свер­кая блеском стали, пойдут машины в яростный поход, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет». Она пе­лась легко, бодро и звала к победе.

В Миршине ведется подготовка подразделений. Отрабатывают так­тику отделения в обороне и наступлении, приемы рукопашного боя, а в овраге за горсадом — тир, учат стрельбе. При этом винтовочный выст­рел далеко слышится в городе, как звук падающего в лесу дерева.

У ворот и заборов, что ограждают казармы на Советской, толпятся люди, в основном женщины и девчата. На территории казарм команди­ры строят подразделения, проверяют по списку и уводят в глубь воен­ного городка. Прибывает пополнение. Политрук, не теряя времени, уса­живает его на зеленый, уже потоптанный лужок и ведет политбеседу. Женщины через щели забора ищут глазами и подзывают своих, переда­ют узелки, свертки, спешат выговориться, просят чаще писать письма, очень просят.

Открываются ворота военного городка. Выходит колонна обмунди­рованных бойцов. Без оружия. Через плечо — скатки шинелей. Ведут по ул. Труда к вокзалу. Бабы и девчата бегут за колонной, плачут, проника­ют в ее ряды. Пожилая женщина с выбившимися из-под платка волоса­ми, ухватясь за шею красноармейца, почти повисла на нем: «Сыночек, дитятко мое, божоный мой, один ты у меня, не оставляй…». Ее невестка частыми осторожными шажками старается не отстать. На ее левой руке прижалось к груди малое дитя. Большенький мальчик в коротких шта­нишках, придерживая нахлобученную отцовскую фуражку и уцепив­шись за юбку, тащится за мамой. «Гражданки! — сердито крикнул коман­дир. — Отойдите, не мешайте!..» ). Перрон. Началась посадка в поезд. Женский плач, переходящий в раздирающий душу вой, усиливается. Стихию человеческих чувств нео­жиданно прерывает громкий голос бойца, забравшегося на ящик у ва­гона: «Бабы! Не ревите!.. Я вам этого Гитлера в мешке привезу! Обяза­тельно… Ждите!..» Все стихли. Кто-то в толпе опознал: «Это же Федор от Сандаковых…». Нет, Федор, не родился ты Ильёй Муромцем, чтобы привезти Соловья-Разбойника из Берлина в древний град Котельнич. Эх, Федор, Федор Сандаков, где же поникла развеселая твоя головуш­ка? Известно одному Богу. Мать, проводив сына, так и не дождалась весточки в родное Примоломье.

Посадка закончилась. «Прощай, родная сторонушка, прощай, род­ной, прощай, белый свет…», — машет из окна вагона пилоткой немоло­дой красноармеец из запаса. Командиры бегут по платформе: «Отойди­те! Отправляется…». Прозвучали последние металлические удары не­большого железнодорожного колокола — сигнал к отправлению. Поезд трогается. Толпа бежит вдоль платформы. Многоголосый рев и вой, как вал, нарастает и катится, заглушая стук набирающих скорость колес. В ответ машут сотни рук из окон вагонов — последняя видимая связь жи­вых с живыми.

Середина июля. Краснолетье — роскошная пора. Травы налились со­ками. Луга дышат цветочным ароматом. На лесных вырубках и пусты­рях буйно заполыхал розовым огнем иван-чай. На опушке леса кусты шиповника распустили красно-розовые лепестки. В логах белые соцве­тия лабазника дразнят острым, слегка медовым запахом. В полях зако­лосились озимые и тянутся в трубку яровые злаки. Скромно раскрыва­ются синими глазками цветы льна. В нижних слоях воздуха повисла жужжащая, но мягкая музыка крылатых насекомых. В траве переклика­ются кузнечики, извещая трескотней кузнечих о готовности встретить­ся. Певчие птахи уже более недели сидят в укромных гнездах, ожидая потомство. Над полями кое-где еще журчит трель жаворонка. Низкие места с густым травостоем, когда падут сумерки, оглашаются скрипу­чими звуками: коростель приглашает самочку на любовное свидание. Всюду жизнь в природе! Макушка лета — славное время.

Деревня приступила к сенокосу. Луга оживились людьми. Женщины и девушки в летних кофточках длинными рядами ведут покосы. Преры­висто шумят косы- литовки. Мужчины на отдаленном участке кладут су­хое сено в стога. Крестьяне испокон веку выходили с косами, граблями и вилами на луга по-летнему в нарядных одеждах: сенокос — праздник труда. Летом 41-го не звенели над лугами, как это было прежде, девичьи голоса на привале. Не слышались шутки и смех мужиков и парней.

12 июля, суббота — день Петра и Павла. На молотниковской земле -престольный праздник. Накануне брат Алексей и я выехали на велоси­педах из города в родную деревню Трухины. Брат, ожидая повестку и готовясь на войну, хотел навестить деревню, встретиться с родственни­ками и соседями, быть может, в последний раз.

В Петров день по традиции народ собирался на гулянье в деревню Блинниковщина. Яркий солнечный день. Не колышутся нивы. Тихо и жарко. На склонах светло-голубого неба недвижимо дремлют белые кучевые облака. Ручейками стекаются нарядные люди разных возрас­тов в деревню. Едут на лошадях, запряженных в легкие ходки и таран­тасы. Улица деревни заполняется гуляющими. Люди движутся вдоль деревни из конца в конец. На лужайках танцует под гармошку моло­дежь. Деревня гудит. Выпившие парни ходят, схватившись за руки, и поют «Прохожую», сопровождаемую гармонью.

На гульбище мы встретили немало знакомых, даже приехавших из города, и среди них — учителя истории Анатолия Артемьевича Зырина с особо симпатичной девушкой. Высокий, стройный и красивый Анато­лий в летней белой рубашке и его небольшого ростика девушка неволь­но привлекали внимание окружающих. В нижней части деревни скопи­лись запряженные лошади, мужики и женщины. Некоторые, устроив­шись на свежем сене в тарантасе, распивают вино и домашнее пиво. Гармонист развернул двухрядку, и полилась русская плясовая. Не утер­пели ноги мужиков. Топнул Федор Дмитриевич, крестьянин деревни Бусыгины, да так проворно, что отлетела пряжка от сандалии. «Не жа­лей, Федор. Старшина выдаст кованые обутки», — шутит Степан Кузьмич Вагин, житель соседней деревни Лукинщина. Не задлится время отправки Федора на фронт. Не дождется семья его, а дождется похорон­ку после третьего ранения. Через год вернется с войны Степан контуже­ным, с полной потерей слуха. Не молод Степан воевать: три года ходил в атаки и отстреливал из окопа немцев еще в первую русско-германскую.

Отдельные группы захмелевших парней ведут себя вызывающе. Ка­жется, вот-вот они сойдутся стенкой на стенку врукопашную. Так быва­ло в прошлые годы, трещала изгородь, парни вооружались кольями. Начавшаяся схватка обычно длилась недолго. Дрогнет одна стенка, не выдержав наступления другой, и повернет назад. А та, почуяв победу, гонится за ней, грозно размахивая кольями. Качнется толпа гуляющих и панически рассыплется в разные стороны. Но в тот день лета 41-го все-таки не решились враждующие стороны на рукопашную.

Уходя с гулянья, мы повстречали Федора Васильевича Логинова, 24-летнего жителя Блинниковщины, скромного человека печальной судь­бы. Федор, безотказный колхозник, трезвый, с грустным лицом, гулял в одиночестве. Подойдя к нам и за руку поздоровавшись, сообщил: полу­чил повестку. На днях он похоронил молоденькую жену, с которой про­жил более года в согласии и доброй любви. Скончалась милая в роддо­ме на сносях. В тот день он ожидал в коридоре роддома, когда появится сестра и сообщит о новорожденном. Сестра, выйдя из палаты, обрати­лась: «Кто к Логиновой?» Федор поднялся со скамейки и выслушал приговор трагической судьбы. Рука, в которой держал сумочку с пере­дачей, посланной его матерью-вдовой, ослабла, и сумочка шлепнулась на пол. Не прощаясь, мы договорились вечером увидеться с ним в клу­бе колхоза перед фильмом «Чкалов». Через месяц Федора унесет эше­лон на Волхов. Там и затеряется его след.

Заполнившая улицу масса людей разных возрастов и судеб продол­жала гулять, отдавшись праздничному порыву. А завтра?.. Завтра и в последующие дни будь что будет! Не только Федор уйдет из этого мира, не оставив живого наследства и памяти о себе, канут в вечность милли­оны молодых, не оставив потомства.

Солнце клонилось к закату. Мы возвращались. А из деревни все еще вырывались обрывки песен, нестройный разговор гармошек и выкрики. Вся эта какофония издали более походила на дикий рев. Деревня гуляла.

17 июля призвали братьев Анатолия и Алексея. Вслед за ними и я легко проникаю в военкомат. Острое желание быть вместе с ними не покидает меня. В буфете мы встретили знакомых резервистов. Среди них баянист Петр Краев, сидя на табурете, играет вальс Бакалейникова «Грусть». Все слушают мягкую, спокойную музыку, навевающую ти­хую грусть. Под ее действием мысли о жизни, о прошлом и будущем, путаясь, теряются. По словам Алексея, Петр при очередном призыве осенью 1936 года здесь же вечером играл этот вальс. Но вот открылась дверь, властный голос командира оборвал баян: «Выходи строиться!» На плацу я встал рядом с Алексеем. Лейтенант приказал рассчитаться по порядку. Я произнес: «31-й». Всего оказалось 131. Кто лишний?.. Командир распустил подразделение, но вскоре вернулся со списком и, снова построив, провел пофамильную перекличку. С братьями я, 16-летний подросток, шагал в колонне до казарм, что на Советской, за пе­реездом, ни о чем не думая.

Радио и газеты сообщили о первых налетах немецкой авиации на Москву. Узел войны затягивается. Толпы людей у военкомата и казарм не уменьшаются.

Наша мать, Анна Дмитриевна, нарядившись в бязевую в клетку коф­точку и синюю гарусную юбку, взяв сумочку с гостинцами, пошла со мной к казармам, чтобы повидаться с сыновьями. Через щель в заборе я увидел Федора Логинова, попросил отыскать хотя бы одного из брать­ев. Через час-полтора появился Алексей, остриженный, в темной ру­башке. Выходя через калитку, он показал какую-то бумажку дневально­му. Но вскоре его заметил младший лейтенант маленького ростика, в начищенных до блеска сапогах: «Чехо вышел?!» «Разрешил начальник штаба, товарищ младший лейтенант», — ответил Алексей. -«Прекрати болтать, нэможно выходить!.. Чехо рукой машешь, разболтанный!.. Стань по стойке «смирно»! Кру-хом! Марш!» Алексей повернулся. И снова: «Отставить!» Удовлетворив свое властное честолюбие после уни­зительных назиданий на полуукраинском наречии, он отправил его в казарму. Мать, выделявшаяся в толпе женщин высоким ростом, молча, с иконным ликом ожидала развязки этой сцены. Что-то сжалось до боли в ее груди. Не передав гостинец, мы грустно побрели домой. Неудачное свидание с сыном после призыва — первое и последнее в ее жизни. Сын принадлежал теперь не ей, а той матери, которая смотрела суровым взгля­дом с плаката, что на стене Дома культуры.

Август. Марс, бог войны, упиваясь, творит кровавый пир. Идут упор­ные бои на Украине и под Смоленском. Страна обливается кровью. В сообщениях появился просвет: наши самолеты дважды бомбили Берлин.

На Вятке сформировалась 311 стрелковая дивизия, в основном из вятчан. Один ее полк (воинская часть 1071) стоял в районе Котельнича. Брат Алексей, рядовой пулеметной роты этого полка, успел передать

нам весточку: 10 августа его батальон отправляется на фронт. Рота, в которой он служил, располагалась в палатках вблизи города, за Миршиной. Я и сестра Ольга весь день ждем батальон на конце Советской, а затем у товарной станции. Вечер. Сгущаются сумерки. Моросит дож­дик. Идут роты. Бойцы в шинелях, без оружия. Трудно разглядеть лица в темноте. Наконец мы увидели одного, выделяющегося ростом. Ок­ликнули. Он повернул голову. Я бросился в его ряд, передал приготов­ленную мамой сумочку с печеньем, ватрушками, медом, шагаю, минуя часового у ворот станции. Тот не заметил: я был в шинели, пилотке и сапогах.

Началась погрузка в эшелон, почти бесшумная. Лишь изредка разда­ются голоса командиров. Я жду Алексея. Брат, уже без шинели, возвра­щается ко мне: «Иди домой, мне некогда… Спасибо маме, всем кланяй­ся. Прощай…» Я стоял минуту, пока не исчез во тьме его силуэт. Эше­лон той ночью двинулся на Волхов. В пути он подвергается бомбежке немецкой авиации. 17 августа дивизия, почти безоружная, сходу сосре­доточивается в районе Чудова и в тот же день у деревни Трегубово принимает на себя тяжелый удар врага. Затем кровопролитные бои. Брат пишет: сыплется шквал немецких мин на наши позиции, мины падают и рвутся, кажется, без конца. Ночной прорыв окружения. Алексей пере­плывает Волхов и выходит к своим. Ранение в бою за Волхов. Лечение в госпиталях Рыбинска, затем Горького. Последнее письмо: еду на защи­ту Москвы.

С тех пор — ни письма, ни похоронки. Он не вернулся в любимый город, где окончил среднюю школу, жил, работал начальником базы «Техснаб» Котельничского льнотреста, одновременно учась заочно на литературном факультете института, мечтал и любил, как и другие пар­ни города. За день до отправки на фронт его вызвал начальник штаба полка и предложил остаться для службы в штабе (обычно аппарат шта­бов комплектовался из наиболее грамотных военнослужащих — так было всегда). Но Алексей отказался: хочу воевать, разрешите ехать со своей ротой! В августе эшелон увез в том же ленинградском направлении од­ного из его друзей — Геннадия Долгих, который разделил ту же участь безвестия (со слов сестры Нины Тимофеевны Долгих). Обычная судьба миллионов советских солдат и офицеров.

Похоронки летом 41-го были редкостью. Письма из действующих армий поступали тоже нечасто. Однако начали приходить письма из госпиталей, и с течением времени количество их нарастало. Письма военной поры шли без конвертов и марок, на листках бумаги, сложен­ных треугольником, ставился штамп: «Просмотрено военной цензурой». Слово об одной из похоронок. Маленькая деревня Наботеловы, что в макарьевском колхозе «Новый строй», живет теми же трудами и забота­ми, как и все другие селения. Установились ясные и теплые августовс­кие дни. Женщины заняты обмолотом льна и уборкой хлебов. Татьяна Федоровна Абрамова с удивительной быстротой колотит льняные сно­пы. Из ее проворных рук летят околоченные снопы в кучу. Куча эта, как гора, возвышается. Татьяна Федоровна (звали ее просто — Федоровна) ждала очередное письмо от 23-летнего единственного сына Александ­ра. Проводила Сашу на войну, с ее слов, когда пололи лен. С дороги успел бросить письмо в почтовый ящик на одной из станций. На этом и кончилась односторонняя связь. И вот в почтовое отделение поступила на имя Федоровны похоронка. В сумке почтальонки Нины третий день лежит казенная бумажка. Не решается Нина передать ее прямо в руки матери. Дело это пока еще необычное. Все бабы уже знают, но молчат. Просит почтальонка баб вручить похоронку Федоровне, но из них ник­то не берется. Подошла Нина раз как-то к Федоровне, занятой обмоло­том. Поздоровалась. Хотела, переминаясь с ноги на ногу, достать бу­мажку из сумки, но воздержалась и тихонько ушла. Что-то загадочное закралось в душу Федоровны. Позже она вспоминала: чуяло сердце не­доброе, но старалась не думать. С особым усердием старалась колотить снопы, чтобы отогнать черные мысли работой и счетом околоченных снопов. Некоторые матери чувствовали гибель сыновей на фронте не только в роковой день, но даже в час и минуты расставания их с жиз­нью. В подсознании матери формируется образ родного человека на его последнем вдохе за тысячи километров. Немало таких случаев описано с достоверностью. Ученые-психологи, анализируя множество таких фактов, пытались объяснить это явление с позиций телепатии или пара­психологии. А ведь давно известно: какие-то невидимые связи таин­ственно существуют между матерью и детищем, несмотря на простран­ство, разделяющее их. При этом успех детища радостно и нежно волну­ет сердце матери, а неудача колющей болью сжимает ее грудь и вселяет мрачное настроение.

Весть о похоронке докатилась до Патринской начальной школы, рас­положенной в деревне Нижние Цыпухины. В те годы работала в ней учительница Надежда Павловна Южакова, невеста Саши. Высокая, стройная девушка, с русыми волосами, уложенными валиком вокруг головы, белолицая и румяная, с голубыми глазами и серьезным взгля­дом. Не только Федоровна томительно ожидала письмо от сына. Судьба Саши мучительно волновала и Надю. Кто знает, какие мысли витали в ее милой голове. В тот день, когда трагическая весть дошла до нее, она вела уроки. Надя пытается скрыть чувства, но не в силах управлять со­бою. Немногословно объясняет ребятам задание. Мысли теряются. Она то ходит по классу, то, став у доски, неровно пишет мелом: рука вздра­гивает. Снова идет задумчиво по классу. А по щекам катятся одна за другой крупные слезы. Закончив уроки, Надя ускорно бежит прямо к Федоровне, на льнище. Шепчутся бабы, зная, зачем прибежала учительница. «Что с тобой, Надя?» — тревожно уставилась на нее Федоровна, видя плачущее лицо. Вот так и узнала мать обо всем…

Когда огородные грядки наполнились спелыми овощами, Федоров­на посылала с учениками Наде корзиночку то с помидорами, то с мор­ковью. А Надя, закончив школьные дела, всякий раз бежала навестить несостоявшуюся свекровь. Их, осиротевших женщин, временно свя­зывало то общее близкое, что стало теперь памятью.

Август на исходе. Обрываются мои юношеские наблюдения. Соби­раюсь на учебу в Молотовский (ныне Пермский) мединститут. Пройдет немногим более года, и я тоже получу призывную повестку.

Враг в восьмистах километрах от Котельнича

Народ, пережив внезапный психологический удар в первые дни вой­ны, разумно осознал свою участь и ответственность. После подписки на 3-й госзаем горожане и селяне досрочно вносят деньги. С понимани­ем люди восприняли указы о временной надбавке к сельскохозяйствен­ному и подоходному налогам и о введении военного налога. Люди без­ропотно отдают повторяющиеся дневные заработки в Фонд обороны и охотно, по призывам партии и комсомола, выходят на трудовые вос­кресники. 17 августа райком комсомола, организовав молодежный вос­кресник, вывел 3419 юношей и девушек, из них в городе 1613, в дерев­не 1806. Школьники города только в августе и сентябре выезжали на уборку урожая не менее восьми раз. Райком партии поставил задачу: собрать и сдать урожай до последнего пуда. В городе и районе сотни проблем. Председатель райисполкома А. А. Дмитриевых почти без от­дыха старается организовать чрезвычайно сложную жизнь военного города и района.

Еще в самом начале войны районная газета опубликовала призыв девушек-механизаторов машинно-тракторной станции (Карпушино) к девушкам района: овладевайте тракторами, комбайнами, льнотеребил­ками, косилками, жнейками, сложными и конными молотилками. Этим мы поможем быстрее убрать весь урожай и дать Родине больше хлеба и сырья. Подписали призыв известные механизаторы Л. М. Шабалина, А. С. Щенникова, Е. В. Толстоброва, Т. П. Трухина и Л. В. Скурихина. На призыв откликнулись многие девушки района. Спустя 53 года одна из них — Ронжина (Батаева) Мария Алексеевна (совхоз «Заря») вспоми­нала: «Нелегкое дело это. Нам, молоденьким девчонкам, было тяжело рукой заводить не всегда послушный трактор. Не хватало силенок. Из­мотали руки, вытянули все жилы, надорвались. Вот теперь и болят наши руки и спины. Мы, пропитанные керосином, с измазанными мазутом руками и лицом (одни глаза сверкают), устраняя неисправности, копа­лись в тракторе, лежа под ним. Трактор — не девчачья работа». Иначе, по-видимому, нельзя: жизнь и в тылу требовала человеческих жертв.

Продолжается прием заявлений о добровольной мобилизации. До 1 января 42-го желающих воевать набралось 717 человек, из них 256 жен­щин. Ушли на фронт 375 коммунистов, причем из райкома партии 12. Военкомат и райком развернули без отрыва от производства подготовку молодежи по специальностям пулеметчиков, минометчиков, снайперов, саперов-подрывников и медсестер. Многие из них встали в ряды бой­цов действующей армии. Любовь Бородина, член бюро райкома ВЛКСМ, назначенная после окончания курсов политруком последующих набо­ров, вспоминала (1988): через 10 месяцев с начала войны в 26-ти ком­сомольских организациях уже висели таблички: «Все ушли на фронт». И далее: «Любо было видеть, как после завершения учебного дня девушки проходили по Советской с песнями, радуя горожан строевой вып­равкой и твердым шагом». За годы войны Котельнич подготовил для фронта из числа молодежи 578 пулеметчиков, 283 минометчика, 210 снайперов, 200 саперов и 500 медсестер.

В городе и деревне идет сбор теплых вещей для армии и денег в Фонд обороны. На конец года собрано более 721 тыс. рублей. Четыре госпиталя, под которые отведены 18 крупных зданий города, продол­жают прием раненых. На общественных началах включились комсо­мольские организации в порядке помощи в уходе за ранеными: кто кор­мит раненых, кто стирает белье, кто пишет под диктовку письма, кто убирает палаты, кто читает им книги, а кто поет под гитару. Комсомоль­цы же доставляют раненых от станции до госпиталя. Короче, раненые были окружены заботой, которая помогала им быстрее встать в строй или в какой-то степени поправить здоровье. И еще одна существенная гуманная миссия котельничан: более 1500 детей, прибывших из Ленин­градской и Новгородской областей, нашли приют и доброе отношение в детских домах в городе, селах Александровском, Боровке, Вишкиле, Гостеве, Карпушино, Курино, Макарье, Покровском, Спасском, Чистополье и деревнях Ванюково, Колбины и Отешево.

Итак, город и деревня за два месяца перестроились на военный лад. Пройдет еще немного времени, и котельничане начнут поставлять фрон­ту военную продукцию: отремонтированные на механическом заводе танковые двигатели, ящики для снарядов, колодки для пошива армей­ской обуви, гимнастерки и брюки, белье, валенки, варежки и прочее.

Осень. Немецкое командование согласно плану «Тайфун» разверну­ло мощное наступление на Москву. При этом согласованными действи­ями войск северо-западного и юго-восточного направлений планирова­лось схватить столицу в клещи, а затем штурмом овладеть ею. Город Калинин взят. Предусматривался захват Горького. А от Горького до Ко­тельнича рукой подать. Кстати, самолеты врага уже пытались бомбить Горьковский автозавод.

Ясно помнится день 10 октября, когда преподаватель курса марксиз­ма-ленинизма Пермского медицинского института, поднявшись на ка­федру, заявил нам, студентам: немцы — на подступах к Москве, нависла критическая опасность, в эти дни решается судьба государства. В зале -необыкновенная тишина. Лекцию я не записал: мысли путались. Но в октябре же наступление немцев было остановлено. Войска генерал-пол­ковника И. С. Конева (наш земляк-вятчанин) сковали все левое крыло группы «Центр» и группы дивизий «Север». Но противник готовит вто­рое наступление.

Через Котельнич в ноябре днем и ночью спешно идут эшелоны к Москве с войсками из Сибири и Дальнего Востока. Путь через Пермь, Котельнич и Горький оставался наиболее безопасным на подступах к Москве. Бойцы, я видел не раз в Перми, едут одетыми в полушубки. Они знали, куда и зачем везут. Их лица выражали спокойствие и суро­вость. Народ говорил: дальневосточники, а это были сухопутные части и морская пехота, отбросят немцев от Москвы. Хотели верить и верили. Так и было: они, не знавшие отступления, проявив стойкость и отвагу, спасли столицу.

В сложившейся военной обстановке наш город мог оказаться в сфе­ре дальнего действия вражеской авиации, поскольку расстояние по пря­мой от северной группировки немцев составляло не более 800 километ­ров. Котельнич с железнодорожным узлом и мостом на Вятке, с речным портом и как объект формирования воинских соединений, частей и мар­шевых подразделений, а также как город-госпиталь представлял для врага интерес стратегического плана. Еще летом пробежали слухи о том, что немецкий самолет-разведчик, летая над городом, выискивал цели. А 17 июля районная газета опубликовала Правила поведения населе­ния и обязанности руководителей предприятий, учреждений и учебных заведений во время воздушного нападения. Вблизи железнодорожного моста и станции были размещены и замаскированы зенитные установ­ки. В районе организована охрана телефонных линий от диверсантов, хлебных полей и токов от пожаров. В ноябре были вырыты траншеи-щели возле домов в городе для укрытия жителей от бомбежки. Кировс­кий горком обороны постановлением № 2 от 30 октября потребовал с 3 ноября обязательное затемнение городов Кирова и Котельнича: отклю­чить уличное освещение, плотно зашторить окна и перевести автотран­спорт на маскировочное освещение, со скоростью движения до 10 км в час. Наш город ночью погрузился в кромешную тьму. Разговоры горо­жан, что немцы готовят удары с воздуха по тылу, стали обычными. Од­нако паническим настроением город не был охвачен ни летом, ни осе­нью. В районе Котельнича в ноябре — декабре формируется 109-я от­дельная стрелковая бригада. А в июне 42-го уже будет вести оборони­тельные бои в бассейне Северного Донца.

Итак, город и район живут трудом и заботами прифронтовой поло­сы, ощущая близкое, полное тревоги, дыхание войны. Разговоры о мол­ниеносном разгроме немцев уже забыты. Конца войны не видно. Как жить горожанину? Карточная продажа хлеба не сулит сытой жизни. Лето позади. Не вырастут ни картошка, ни овощи. А базарные цены подни­маются: четверть молока уже стоит 45 рублей, пуд(16 кг) муки — 300, килограмм мяса 45, картошки 6 рублей.

В город организованным порядком и самостоятельно продолжают прибывать эвакуированные из западных областей. Вокзал забит ими. Уже неделями измученные и голодные беженцы сидят и спят на полу, грязные, неумытые, с закоптевшими лицами, с потухшими глазами и безучастным видом, воздух зала ожиданий пропитан вонючими испа­рениями от давно не мывшихся в бане людей.

К концу ноября враг, приблизившись к столице на выстрел орудия, установил 13 дальнобойных батарей. Бои шли в 25 — 30 километрах от Москвы вдоль Волоколамского шоссе. Геббельс трубил на весь мир:

разгром России решен. 6 декабря наши войска начали контрнаступление. Инициатива пере­шла в руки Красной Армии. Враг откатывается, оставляя танки, автома­шины, орудия, пулеметы. Наступил перелом. Россия, как крепкая пру­жина, сжалась до отказа у московской стены, чтобы совершить силь­ный выброс, который через три с половиной года достигнет Берлина. Партия коммунистов организовала и сплотила силы народа и армии с тем, чтобы отбросить врага к исходным позициям. Столица фашизма будет лежать в руинах, а Москва ликовать.

Вернемся мысленно в декабрь 41-го. Кто мог представить, что через 50 лет Белокаменную сдаст партийная верхушка без единого выстрела, а за ней и всю державу на милость западному капитализму? Ни те даль­невосточники и сибиряки в полушубках, ехавшие на защиту столицы, ни москвичи, ни армия, ни рабочие, ни колхозники, ни русские люди интеллектуального труда. Никто! Судя по историческому опыту, лобо­вая атака России бессмысленна. Поэтому враг, разработав иную докт­рину, применил новую стратегию. И успешно.