После того, как первый этап мобилизации завершил­ся, по указанию ГКО началось формирование резервных соединений и частей.

В августе 1941 года в Вишкиле был развернут 75-й за­пасной стрелковый полк, входивший в состав дислоциро­вавшейся в городе Кирове 34-й запасной стрелковой бри­гады (с 4 августа 1944 г. по октябрь 1945 г. она существовала как запасная дивизия).

Командный состав полка воспитывал в новобранцах дисциплинированнность, выносливость, самоотвержен­ность, другие необходимые бойцу качества. Добивались, чтобы красноармейцы в совершенстве владели оружием, были способны выполнять поставленные перед ними за­дачи, заменить в бою выбывшего из строя командира. Системой тактических занятий воспитывались решитель­ность, смелость, упорство и наступательный порыв. Ог­невая подготовка прививала умение пользоваться оружием на поле боя. Строевая подготовка вырабатывала подвиж­ность, выносливость, выправку. Особое внимание уде­лялось одиночной подготовке бойцов. Большое внимание уделялось изучению техники ходьбы на лыжах, уме­нию пользоваться стрелковым оружием и гранатами, втя­гиванию в длительные лыжные переходы.

Командование, штаб бригады и его службы, обслу­живающие подразделения и части бригады размещались в г. Котельниче. 2-й и 3-й отдельные стрелковые батальоны размещались в населенных пунктах Котельничского района.

Боевая учеба

С 18 февраля по 18 апреля 1942 г. шла боевая учеба лич­ного состава сформированной бригады, ее частей и под­разделений, штабов и служб.

Личный состав учили действовать в разных видах боя, втягивая в марши от 30 до 120 км, преодолевая зимнюю стужу, учили ночевать зимой на снегу. За время зимней боевой учебы люди получили хорошую закалку.

По огневой подготовке были проведены стрельбы 1, 2, 3 упражнений из винтовки, станкового и ручного пулеметов.

Бригада за время боевой учебы приобрела необходи­мый боевой опыт и подготовила себя к предстоящим ре­шительным боям с сильным и коварным врагом — немец­кими фашистами.

Вручение Красных Знамен

20 февраля 1942 года проездом город Котельнич посе­тил зам. НКО Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов. В этот же день 109-й стрелковой бригаде от имени Прави­тельства и Родины было вручено Боевое Красное Знамя и грамота. Котельничский райсовет депутатов трудящихся и районный комитет ВКП(б) от имени трудящихся района вручил бригаде и шефское Красное Знамя.

Церемония вручения проходила в степи за городом, в холодный зимний день. Бригада выстроилась вокруг зна­мен большим четырехугольником. Ветер рвал полы но­вых полушубков, красные от мороза лица бойцов смот­рели на полыхающее на ветру развернутое знамя. Насту­пила торжественная тишина. Далеко был слышен охрип­ший на морозе голос комбрига Шудренко. Комбриг Шудренко и военком Уткин принимали знамена. От имени личного состава бригады торжественно поклялись

32

не уронить честь и покрыть знамена славой Победы. Про­гремело троекратное, тысячеголосое «Ура! Ура! Ура!».

Батальоны, дивизионы, роты прошли торжественным маршем мимо знамен, которые держали в руках комбриг и комиссар.

Эти знамена — боевое и шефское — бригада, а затем после переформирования дивизия, с честью и достоинством пронесла с боями на фронтах Великой Отечественной вой­ны от Ливны до Берлина и Эльбы.

Отправка на фронт

В книге «С боями от Ельца до Берлина и Эльбы» Д. М. Уткин и И. И. Бусаров вспоминают:

«Лютые морозы зимы 1941-1942 года миновали, в ап­реле потеплело, стихли вьюги и метели в городе и окрест­ностях, но снег лежал вокруг нетронутым. Он толстым сло­ем покрывал землю и лед Вятки, на берегу которой стоит небольшой старинный город Котельнич.

Настало время расставаться с городом и селами, их добрыми жителями, которые приютили не только нас, но и эвакуированных из Ленинграда, Москвы, Украины, в эва­когоспиталях восстанавливали здоровье тысячи красноар­мейцев и командиров Красной Армии. Здесь формирова­лись части, подразделения, маршевые роты, команды и отправлялись на фронт. Поэтому можно сказать, что город Котельнич принимал активное участие в Великой Отече­ственной войне, это город-труженик, город-боец.

Честь и слава жителям города Котельнича и его окрест­ных сел и деревень.

18 апреля 1942 года 109-я бригада, согласно шифровки НКО СССР, пятью железнодорожными эшелонами выеха­ла на фронт. На какой? Кроме узкого круга командования бригады, которые знали маршрут (Котельнич — Горький — Орехово-Зуево — Воскресенск — Сталиногорск — узловая Елец), все мы путались в догадках. В вагонах вели разговор о положении на фронтах и всех интересовал вопрос — на какой фронт едем?

Полк 8 октября 1941 г. отправил первую маршевую роту в количестве 1000 человек в действующую армию. Проводы были торжественными. Отправки маршевых подразделений по распоряжению ГКО проводились и позднее. На фронт маршевые роты отправлялись обученные, люди в них фи­зически здоровые, морально устойчивые, снабженные на путь следования и выгрузки продовольствием. На каждый отправляемый эшелон назначался начальник эшелона, во­енный медфельдшер. Перед отправкой личный состав мар­шевых подразделений подвергался санитарной обработке, обеспечивался красноармейскими книжками. Но роты от­правлялись не вооруженными.

Однако с осени 1942 г. из-за большой потребности ка­чество отправляемых маршевых рот ухудшилось. Испыты­вались большие материальные затруднения.

Всего из 34-й запасной стрелковой бригады, в которую входил и 75-й запасной стрелковый полк с 1941 по 1944 год было отправлено на фронт 701 маршевое подразделение общей численностью 252353 человека, в т. ч. 501 офицер, 21516 человек младшего начсостава, 14824 курсанта и 209509 рядового состава. В их числе подразделения 109-й отдельной стрелковой бригады, 311-й стрелковой дивизии и другие части и подразделения.

109-Я ОТДЕЛЬНАЯ СТРЕЛКОВАЯ БРИГАДА (5-я стрелковая дивизия)

Формирование бригады

Согласно директивы НКО СССР № ОРГ-3811 от 29.11.1941 года в январе-феврале 1942 года в городе Ко-тельниче была сформирована 109-я отдельная стрелковая бригада, которая позднее, в октябре того же года, на фрон­те, была переформирована в 5-ю стрелковую дивизию.

Командно-начальствующий состав на укомплектование бригады поступал из Московского военного округа, Хаба­ровского и Владивостокского пехотных училищ.

22 декабря 1941 г. прибыл в город Котельнич с назна­чением на должность командира бригады подполковник Шудренко Трофим Михайлович, военный комиссар — стар­ший батальонный комиссар Уткин Дмитрий Михайлович. Оба они участвовали в боях с белофинами, орденоносцы.

Красноармейцы и сержанты прибыли с Дальнего Вос­тока. Молодые, крепкие, прошедшие по 2-3 года суровой армейской учебы, они были полны оптимизма и веры в Победу над врагом. На укомплектование бригады были направлены и военнообязанные из Котельничского района и области.

В первой половине февраля 1942 года формирование бригады было закончено, ее численный состав доходил до пяти тысяч человек.

Бойцы и командиры, прибывшие на формирование бригады, были по возрасту 1916-1918 годов рождения, по национальному составу в основном русские, много наших земляков-кировчан. В их числе 218 коммунистов и 850 чле­нов ВЛКСМ.

109-я бригада была сформирована по штатной структу­ре военного времени:

— три отдельных стрелковых батальона — 1, 2, 3,

— отдельный артдивизион 76-мм пушек,

— отдельный минометный батальон 120-мм минометов,

— отдельный минометный батальон 82-мм минометов,

— отдельный истребительный противотанковый диви­зион 45-мм пушек,

— отдельная рота автоматчиков,

— отдельная рота противотанковых ружей,

— рота разведчиков.

Обслуживающие подразделения: батальон связи, сапер­ная рота, автомобильная рота, медицинская санитарная рота.

22 апреля 1942 года выгрузились на станции Тербуны (ныне Липецкая область).

На станции Скуратове бригада получила стрелковое и артиллерийское вооружение и комплект боеприпасов к нему. С 20 мая 1942 г. бригада в составе 13-й Армии Брянского фронта приняла участие в боях под Ливнами».

Е. Чудиновских, г. Киров

Светлой памяти котелъничан, в том числе и брата Алексея Аниси­мовича, погибших на Великой Оте­чественной, склоняя голову, посвя­щает скромный труд автор, солдат войны

Предисловие

Великая Отечественная, освободительная война — крупнейшее собы­тие мирового значения. Человеческий мир за все тысячелетия существо­вания не знал подобной многолетней баталии, в которую были вовлече­ны десятки миллионов солдат и командиров с обеих воюющих сторон — СССР и Германии. Эта кровопролитная схватка явилась составной час­тью второй мировой войны, в которой были задействованы войска и экономика всей планеты с численностью населения до двух миллиар­дов человек. При этом главный театр военных событий развернулся в Европе между воюющими фашистской Германией — агрессором и СССР — жертвой агрессии.

Два года, о которых пойдет речь, не похожи друг на друга: 41-й обру­шил невиданной силы ураган войны, посеявший страх гибели нашего государства и прекращения его истории; 45-й — год нашей Победы, он подвёл итог Отечественной и мировой войн, закончившихся на Даль­нем Востоке и Тихом океане. Победа, к которой мы шли, сопроводилась гибелью около 27 миллионов соотечественников, разрухой народ­ного хозяйства и прочими бедствиями.

Тысячи котельничан не вернулись к своим очагам и нивам. Ценою своих жизней они спасали Отечество с тем, чтобы мы и потомки расти­ли хлеб, ковали металл, строили дома, водили машины, трудились у станка, учились и учили других, встречали праздники, любили, устраи­вали свадьбы, рожали и растили детей, словом, чтобы жили, трудились и радовались солнцу, детям и окружающему миру.

Душевные раны, нанесенные войной, зарубцовывались медленно. Имена погибших на фронте, хранившиеся в сердцах матерей, жили вме­сте с ними и, естественно, с годами терялись.

Годы неумолимо мчатся. Растут молодые поколения, для которых представления о тяжелой битве нашего народа с фашистскими нашественниками, о голоде и ужасах, кошмарной жизни становятся далеки­ми и сказочными.

Изложение материала в настоящем издании автор представляет в хро­нологическом порядке в виде очерков. Он не берет на себя ответствен­ность охватить все многообразие жизни котельничан — жителей города и деревни — двух лет военной поры. Это невозможно, да и нет необходи­мости. А попытался отобразить в литературной форме отдельные, при­чем типичные и нетипичные факты быта, труда, отдыха, культуры ко­тельничан с их заботами, печалью, радостью и страданиями. В основе очерков лежат натуральные зарисовки образов подлинных, а не вымыш­ленных, и фактов, запечатленных лично автором, по рассказам очевид­цев и самих действующих лиц, сообщения которых записал в послево­енные и более поздние годы. Одновременно автор использовал матери­алы районной, областной и центральных газет разных лет. Излагаемый местный материал пытался раскрыть на фоне общих военно-полити­ческих событий страны.

Автор благодарит всех тех, кто помог в сборе материала, а также районную и городскую администрации, отдел культуры, редакцию аль­манаха «Проселки» и совет ветеранов войны и труда за предоставлен­ную возможность публикации очерков.

СОРОК ПЕРВЫЙ

Накануне

Наступление 41 -го года котельничане связывали с надеждой на скром­ный достаток и смягчение общего напряжения в жизни. Большинство горожан встречали праздник дома или по месту работы. Молодежь спе­шила на новогодний бал в районном Доме культуры, располагавшемся на Советской (ныне дом № 78). Устройство традиционных елок после длительного запрета возобновилось недавно — с 1936 на 1937 год. По­этому новогодняя елка молодежью воспринималась как не совсем обыч­ное, но радостно ожидаемое событие. Старшие братья разрешили мне, подростку, пойти с ними. Я впервые там увидел то, что превзошло мое ожидание. Наряженная елка — царица бала — волшебно сверкала гирлян­дами разноцветных лампочек. Девушки и парни, усыпанные конфетти и спутанные серпантином, кружились в танце под радиолу вокруг елки. Некоторые из них привлекали внимание карнавальными костюмами в старинных крестьянских мотивах. В зале неожиданно погас свет, стих­ла музыка, лишь елка играла световой гаммой. На сцене, за занавесом, отзвучали 12 металлических ударов, известивших о начале года. Раз­двинулся занавес, появился на сцене Я. И. Шабардин, местный актер. Поздравив собравшихся, он пообещал всем счастья. И снова — полный свет, радиола, танцы, игры, словом, — веселье.

Итак, сорок первый начался. Морозная зима. Заснеженные крыши. Кружева на деревьях. На утренней заре из труб лениво тянутся столби­ки дыма. Город живет тем же небыстрым ритмом, что и раньше. Прав­да, задолго до рассвета у хлебных магазинов выстраиваются длинные вереницы людей. В магазинах нелегко купить одежду и обувь, а также алкогольные и табачные изделия. И, несмотря на это, горожане не жа­луясь спокойно работают, учатся, справляют свадьбы, рожают, ходят в гости, кинотеатр, на гастрольные и самодеятельные спектакли и кон­церты, занимаются спортом. Зимой, по воскресеньям, молодежь, да и великовозрастные любители зимних прогулок, бегут на лыжах в зареч­ный парк. В школах и других молодежных коллективах юноши и де­вушки во внеурочное время готовятся по программам «Готов к труду и обороне», а также санитарной и противохимической защиты. В Доме пионеров ребятишки увлеченно что-то конструируют и постигают фо­тотехнику. Комсомольские бригады идут на предприятия и в колхозы, несут знания о жизни в стране и за рубежом, ставят концерты. Партий­цы по вечерам грызут «Краткий курс истории ВКП(б)». Трудно дается курс, особенно IV глава с текстом Сталина «О диалектическом и исто­рическом материализме». Волна таинственных арестов в городе вроде стихла. Однако каменное двухэтажное здание с полуколоннами на фа­саде, что стоит в центре, на Советской (ныне дом № 82, ГРОВД), с кото­рым связаны мрачные акции, по-прежнему внушало опасение.

В Доме культуры в один из зимних вечеров Николай Дмитриевич Дудин, преподаватель Котельничского учительского института, читает публичную лекцию о творчестве М. Ю. Лермонтова. Н. Дудин — человек поэтического дарования, выходец из д. Дудинцы, что близ Шалеевщины, окончив среднюю школу № 1 в Котельниче, ступил на педагогичес­кий путь в с. Екатерина. В начале 30-х годов он активно сотрудничал в котельничской литературной группе с А. Кодачиговым, М. Лачковым-Горемыкой, М. Вылегжаниным, А. Солоницыным. В стихах Н. Дудина светилась патриотическая лирика, увлекая молодежь на военную служ­бу и защиту Отечества. В 1941 году, как и многие котельничане, наде­нет шинель. Но, к сожалению, военная судьба не пощадит поэта.

Город и район, как и вся страна, трудятся, учатся и готовятся встать на защиту Отчизны по ее зову. Страна набирает силу, расправляя плечи и крылья. Народ знал: на Западе и Востоке курятся военные очаги. Мы, школьники, подходя к карте мира и радуясь ее 1/6 части оранжевой рас­цветки, мысленно гордились: разве могут тягаться с нами какие-то там немцы и японцы? Государство с населением 194 миллиона человек пред­ставлялось богатырской крепостью. Не верилось, что Германия с 69-миллионным населением рискнет на вторжение в СССР. А если в чьей-то безумной голове родится военная авантюра, то пролетариат мира, разорвав цепи рабства, мускулистой рукой возьмет буржуазию за горло. Помню, брат Алексей купил роман Н. Шпанова «Первый удар» (1939). Его тема — будущая война с Германией. Читая, он восхищался прогнозом молниеносного разгрома врага: день-два, и агрессор отброшен за рубеж. А тем временем рабочие Германии свергают правительство. Над Рейхстагом уже взметнулось цвета крови полотнище.

Мы гордились Красной Армией. В 14 — 16 лет я с радостью носил мешковато сидящую на мне шинель и буденовку, подаренные братья­ми. Мальчишки 30-х годов ждали свой 22-летний, призывной в то вре­мя возраст, и мечтали, кому в каких войсках служить. Разговоры о войне с Германией и Японией велись в народе не год и не два, а более. Любознательные старики охотно задавали вопросы при­бывшим в отпуск военным: «Ну, как там?.. Не пахнет порохом?..» Им, обычно отвечали штампованной фразой: «Если враг нападет, воевать на своей земле не будем. Разгромим в первые же дни на его территории». И все же предвоенные годы были напряженными. Это и боевые со­бытия на Дальнем Востоке у Хасана, на Халхин-Голе, экспансия Герма­нии в Европе, и война СССР с Финляндией. Резервистов 1910- 1916 годов рождения военкомат держал в поле зрения. Их периодически вы­зывали, при этом в повестках значилось: иметь при себе кружку, ложку, пару носков или портянок. Не раз наша мать Анна Дмитриевна спешно собирала своих сыновей в предвоенные годы. Помнится, батальон, сфор­мированный в марте 1940 года, отправился из Котельнича на Украину и участвовал в освобождении Буковины и Бессарабии. Выполнив зада­ние, он вернулся в г. Киров, а оттуда пароходом — в наш город. В конце июня, субботним теплым вечером, батальон от пристани маршировал по Советской до казарм на расформирование. В том военном походе участвовал и мой брат Алексей. Конечно, трехмесячная война с Фин­ляндией требовала куда большей мобилизации резервистов. В памяти людей того времени свежи политические и военные акции. 23 августа 1939 года Молотов и немецкий министр иностранных дел Риббентроп подписали советско-германский пакт о ненападении. А че­рез неделю берлинское кино уже прокручивало сенсационные кадры: Риббентроп горячо пожимает руку Сталину и любезно обнимается с Молотовым. Вскоре, 1 сентября, на рассвете, немецкая армия обруши­лась на Польшу. Пройдут годы, и нам скажут: в это раннее утро нача­лась вторая мировая война. А 17 сентября 1939 года на производствах и школах Котельнича и района прошли одобрительные митинги по пово­ду вступления наших войск в Польшу для освобождения западных ук­раинцев и белорусов. Через пять дней в Бресте состоялся советско-германский парад войск. Его принимали комбриг Кривошеий и немец­кий генерал Гудериан. А 28 сентября СССР и Германия заключили До­говор о дружбе и границах. Позже в центральных газетах того года котельничане прочли речь В. Молотова. В ней утверждалось: «…сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе». Судя по печати 1940 года, военно-экономический потенциал Герма­нии у нас не учитывался. Более того, прекращена критика немецкого фашизма. А ведь было известно: к июню 1941 года Германия оккупи­ровала почти всю континентальную Европу, кроме СССР. Гитлер конт­ролировал 290 миллионов человек и огромные ресурсы. «Успешные» дипломатические акции с Германией все-таки не внушали доверия. При этом наблюдательный котельничанин не мог еще зимой 41-го не заме­тить передвижения воинских эшелонов на Запад. Перебои в снабжении продуктами питания и бытовыми товарами, строжайшая дисциплина и судебные наказания за малейшие проступки, увеличение на год срока службы сержантов и задержка увольнения в запас порождали не совсем ясные, но тревожные мысли.

В начале 41-го колхозы подводят итоги за прошлый год. Урожай зер­новых в районе составил 13,4 центнера с гектара. По тому времени — высокий показатель. Однако райком партии ставит задачу превзойти его за счет увеличения внесения на поля органических и минеральных удоб­рений, развертывания соцсоревнования и стахановского движения. Пер­вое место по доходам и хозяйственным показателям держит многоот­раслевой игумновский колхоз «Путь к социализму». Его доход — более двух миллионов рублей. Наибольшую прибыль дает льноводство. Уро­жай семян льна составил 8,6 центнера с гектара. Колхоз оплачивает трудодни зерном, льняным маслом, овощами, медом и продуктами пло­доводства. Денежный доход отдельных семей за год, в основном за работы в льноводстве, достигал 5-8 тысяч рублей. С каждым годом возрастали материальный достаток крестьян и интерес к труду.

Растет техническая оснащенность колхозов. Появляются бортовые автомобили и различные средства механизации труда. Тракторный и комбайновый парки расширяются, но, как и раньше, сосредоточены при МТС. Однако лошадь по-прежнему выполняет существенную роль в жизни и труде крестьянина.

Район в 41-м готовится к укрупнению колхозов и развертыванию на­чатого в 40-м году сселения мелких деревень согласно Постановлению ЦК ВКП(б) и Совнаркома от 27 мая 1939 года «О мерах охраны земель колхозов от разбазаривания». Плотность деревень высокая: почти на каждом километре расположены в разных направлениях деревни с чис­ленностью от 7 до 20 домов. Решаются и такие дела, как очередная от­правка колхозников на лесозаготовки, ликвидация неграмотности и подъем культурного уровня деревни.

Город живет спокойной трудовой жизнью. Но в мае привычная ти­шина огласилась мощным ревом авиамоторов. «Что это?» — спрашивают горожане. В Котельнич прибыла с Украины Яновская военная школа авиамехаников. На стадионе разместилась ее техника. На улицах, в го­родском саду и кинотеатре появились новые лица среднего, младшего комтехсостава и курсантов. С песнями маршируют подразделения. Яв­ление совершенно необычное. Девчата с интересом заглядываются на авиатехников и курсантов.

Закончилась посевная пора. В июне начинается подписная кампания на государственный заем третьей пятилетки под девизами «Быть готовым к обороне Родины!» и «Еще более укрепим могущество Родины!» Итак, начало лета. Город живет, как и прежде. По воскресеньям го­рожане устремляются в заречный парк. Посадка в лодки и на паром начинается с причаленных к берегу плотов рубленого леса. Запах пре­лой древесины отдает кисловатым ароматом. На Вятке шум моторных лодок, плеск весел, смех, девичий визг и песни. Полноводная река без песчаных в то время отмелей свободно катит воды, играя волной в лу­чах солнца. Роскошная природа в заречном парке располагает для от­дыха. Там все естественно и первозданно. Горторг развертывает скром­ную торговлю пивом, ситро, мороженым, печеньем и карамелью. По­клонники пива встречаются у бочек, делятся новостями и предаются пикантным шуткам, причем нередко по женским адресам. Под кронами деревьев устроена танцплощадка. Звучит баян. Кстати, баянистов в го­роде немало. Из них наиболее известны Тимофей Вагин, Петр Краев, Иван Двоеглазов, Демин и другие. В те годы сотрудники учреждений и предприятий организованно и весьма охотно выезжали отдыхать за реку. При этом они устраивали там спортивные игры, и даже соревнования. Городской сад — наиболее любимое место отдыха горожан. Парк, ос­нованный в середине прошлого века, у старожилов сохраняет теплые воспоминания о молодости. Сад огражден высоким деревянным забо­ром. Открыт для отдыха во все дни, кроме понедельника. Входная пла­та 20 копеек. Кстати, эта сумма не была излишней для некоторых моло­дых посетителей сада. Они предпочитали вход по «заборной книжке», то есть через забор в укромном месте.

Еще до вечерней зорьки из сада далеко несутся по городу мелодии духовой музыки. На их зов тянутся в парк люди разных возрастов. Кто идет на танцплощадку, кто на свидание или в летний театр, кто в кафе или послушать музыку, а кто выпить кружку — две пива.

В парке по главной аллее движется непрерывной лентой публика в два ряда — вперед и обратно. В углу сада, у пересечения Советской и Садовой улиц, стоял летний театр. Гастрольные артисты часто останав­ливались в городе. Недостатка почитателей сцены театр не знал. В про­межутках между гастролями сцена находилась во власти городской са­модеятельности, пользовавшейся признанием населения.

Цвет молодежи — на ярко освещенной крытой круглой танцплощад­ке, вход на которую стоил 30 копеек. Попеременно сменяются духовая музыка и радиола. Нигде так красиво не вписывается духовой оркестр, как в городском саду. Под воздействием духовой музыки человек стано­вится добрее, мягче и чище душой. Звуки музыки плывут под кронами задумчивых вековых берез, лип, тополей. Записи на пластинках попу­лярных песен в исполнении мастеров эстрады звучат в памяти многих из старшего поколения и поныне. Это и «Утомленное солнце нежно, с морем прощалось…» — милое танго. Затем «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали, не прячь гармонь, играй на все лады…» в прекрасном исполне­нии К. Шульженко, в котором так много солнца и любви к жизни! Или: «Саша, ты помнишь наши встречи…», а также «На карнавале ты мне шептала…» — изумительной редкости записи И. Юрьевой. А вот и В. Козин: «Осень, прозрачное утро, небо как будто в тумане, даль голубая ясна…» — красивое танго, слова и мелодия навевают грусть и приятные воспоминания о прошлом. В его же исполнении льются ласковые сло­ва: «Нет на свете краше нашей Любы, черны косы оплетают стан…» Вся молодая Россия пела «Любушку» и танцевала фокстрот с ней. Часто крутилась пластинка с записью Л. Утесова о Пеструхе, которая съела цветы, а с цветами — мечты, и т. д.

Рядом с главной аллеей — летнее кафе. Горячие и холодные закуски, подкрепляемые водкой и вином, запах жареного мяса и специй привле­кали туда представителей мужской публики. Музыка проникала и в кафе, оживляя теплые беседы любителей возлияний.

Мои старшие братья Алексей и Анатолий — частые посетители сада. В кругу их друзей вращались Павел Вагин, Василий Ларионов. Иван Ив. Гулин, Геннадий Долгих, Георгий Пинегин, Николай Мышкин и другие. Все они довольно культурные, всегда трезвые, одетые «с иго­лочки» парни. Самый младший из них — на редкость симпатичный 19-летний Г. Пинегин — популярный фотограф. Мы, мальчишки, с завид­ным интересом смотрели на Г. Долгих, который вернулся в 1939 году со службы с медалью «За отвагу». Он был первым в городе боевым кавале­ром этой награды, полученной за разгром японской армии на Халхин-Голе. Скоро их всех судьба развеет по дорогам войны. Жизнь Геннадия Долгих и Алексея Котельникова оборвется на полях войны. Трижды раненым вернется молодой капитан Г. Пинегин.

Лето — пора каникул и отпусков. Институтская молодежь, собирав­шаяся в Котельниче, всегда заметно выделялась. Девушки, свободные от косметики и сигарет, одетые скромно, но со вкусом, смотрелись естественно и привлекательно. Студенты-юноши, всегда трезвые, в галстуках с крупным узлом, по вечерам одеты в комбинированные кос­тюмы с «плечиками», что было редкостью в одежде горожан. В парке и театре студенты держались группами. Отличались особой корректнос­тью. Обсуждение просмотренных спектаклей, остроумные шутки, афо­ризмы и метафоры свидетельствовали о литературных познаниях и бо­гатстве их языка, приобретенных еще в школах города. Нам, мальчиш­кам и девчонкам, студенты казались эталоном культуры. Кстати, пре­стижным городом высшего образования в 30-х годах котельничане счи­тали Ленинград. Город скоро пополнился приезжей публикой, но не той, которую матери ждали из вузовских городов

В середине июня котельничане в личных беседах обсуждают заявле­ние ТАСС. В нем сообщалось: «Слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».

Закончен сев. Колхозы ведут работы по устройству дорог, осуше­нию болот и заготовке торфа для удобрения полей. Предусматривается мелиорировать 25 тысяч гектаров влажных земель и добыть 72 тысячи тонн торфа.

В религиозные летние праздники деревня гуляет, забыв об их куль­товом значении и не считаясь с колхозными работами. Обычно после праздничного застолья в полдень нарядные крестьяне с гостями выхо­дят в места традиционных гуляний — на луга, близ речки, у леса или в одну из примечательных деревень. В день Троицы, 8 июня, гуляли близ деревни Ситки, что на реке Черненица под селом Гостево, в деревне Путим, недалеко от села Екатерина, на Щепинке, близ водяной мельни­цы на речке Ночная Черненица (у леса), у Нижней Мельницы, близ де­ревни Кощеевы и в других живописных местах. А на второй день, 9 июня, в Духов день, или в день Земли-именинницы, продолжали гулять в деревне Мыленки, что под селом Екатерина, а также и в тех деревнях, где встречались днем раньше. В Заговенье, 15 июня, собирались на гу­лянья близ деревни Зырьята на землях Зайцевского Совета и также во многих других местах.

По радио продолжаются вещания разнообразной тематики. Но ни слова о военной опасности. Однако песенный репертуар все-таки вклю­чал и военно-патриотические передачи. Где-то за 3 — 4 дня до трагичес­кого воскресенья радиоволны доносили нам: «Если завтра война, если завтра в поход, будь к походу сегодня готов!..» И далее: «…Все выше, и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ». Наконец, по иронии судьбы: «…Наша по­ступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим».

20 и 21 июня в средних школах отзвенели выпускные вечера. В шко­ле № 1 (располагалась в трехэтажном каменном здании на углу Свобо­ды и Луначарского) родители выпускников украсили комнаты, заранее отведенные для веселья и отдыха, цветами и коврами. Директор школы Н. Ф. Горев выступил с приветствием и добрыми напутствиями. Четы­ре десятиклассника — Олимпиада Смертина, Александр Клинцов, Евге­ний Лебедев и Виктор Нагаев — получили аттестаты отличника, похваль­ные грамоты и премии. Выступая с ответным словом, выпускники го­ворили о любви к школе, педагогам и заявили, что эти чувства сохра­нят на всю жизнь. Классным руководителям Надежде Петровне Алфи­мовой и Дмитрию Алексеевичу Лалетину они преподнесли адреса и подарки. Вечер продолжался. Долго за полночь не смолкали песни, музыка, танцы, смех и шутки. А на рассвете договорились: в субботу ото­спаться вволю, а в воскресенье, т. е. 22 июня, продолжить веселье в заречном парке. Нет, не суждена встреча за рекой… Останется не так уж много времени — часть ребят получит повестки из военкомата. Пройдут годы — не все из них вернутся в город на Вятке. Матери с болью в сердце будут оплакивать сыновей, по сути мальчишек. Не вернется и талантли­вый Женя Лебедев, отличник выпуска-41.

21 июня. Суббота. Горожане, как обычно, после работы потянулись в сад. Все было то же, что и неделю назад. На танцплощадке те же «Андрюша», «На карнавале» и все прочее. Та же плотно заполненная публи­кой главная аллея. Ничто не предвещало грозы. Мне довелось в тот ве­чер быть с братьями в саду. Как и раньше, в кругу своих друзей они беспечно отдыхали, шутили с девчатами.

Глубокой ночью в саду погасли лампочки. Мы возвращались домой. Город спал. Лишь кое-где в окнах светился огонек. Ночь теплая и тихая. А там, на Западе, в этот предрассветный час по брестскому мосту через пограничный Буг прогромыхал последний товарный состав из России с мясом, маслом и пшеницей для «дружественной» Германии.

Июньское воскресенье

22 июня, воскресенье. Позднее утро. Мы, братья, продолжали спать.

Радиорепродуктор с вечера оставался невыключенным. Проснувшись в полдень, мы уловили не ясные нам слова: «…победа будет за нами!» Радио многократно повторяло выступление В. Молотова, заместителя председателя Совета Народных Комиссаров СССР, о нападении Герма­нии на СССР. Война объявлена послом Германии Шуленбургом в 5 час. 30 мин., то есть спустя 2 часа после бомбардировки наших западных аэродромов и городов. Молотов, призывая народ сплотиться вокруг партии и разгромить врага, закончил: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Котельнич в оцепенении. Робко ползут по городу разговоры со ссыл­кой на радио. А в эти часы в Москве Главвоенсовет принимает реше­ние: западным округам разгромить врага в районах нарушения грани­цы, а авиации уничтожить его самолеты и группировки войск. Кто знал в Москве, что наши самолеты в те дни и позже не поднимутся в воз­дух?.. Вечером И. В. Сталин одобрил директиву: Красной Армии пе­рейти границу и перенести боевые действия на территорию противника.

Райкомы партии и комсомола срочно собрались на заседания, чтобы обсудить ситуацию и принять решения. В конце дня, по призыву райко­ма партии, движутся колонны котельничан на Верхнюю площадь. Пло­щадь не собирала такой массы в революционные праздники. Секретарь райкома Д. Ф. Лузянин обратился к населению с призывом встать на защиту страны и отдать всё силы для разгрома врага. Из выступавших одни объявили себя мобилизованными, другие готовы трудиться с уд­военной силой. Озабоченность легла на лица горожан.

Деревня в то время жила без электричества и радио. Оповещение крестьян о войне шло разными путями, но в основном через сельсове­ты. Райком партии по телефону связался с селами. В сельсоветах нахо­дились только дежурные. Они, приняв чрезвычайное сообщение, по­спешили передать его председателям. Последние через нарочных и слу­чайных лиц известили колхозы. Работоспособное население в тот день находилось на полях, лугах и фермах. Бабы и ребятишки завершали первую прополку льна. Кое-где приступили к сенокосу. Часть рабочей силы, в основном молодежь, занята осушением болот. Многие из них работали за Вяткой. Там колхозники жили в шалашах, спали на сене и питались за общественным столом под открытым небом. Парни, выез­жая за реку, не забывали захватить гармошки. Молодежь, организуя танцевальные вечера в свободное от работ время, веселилась как могла.

Иной раз частушки под переборы гармошек смолкали лишь на утре.

Алексей Ильич Грехнев, председатель колхоза «Путь к социализму», выехал на мотоцикле к мелиораторам. В Котельниче, узнав о войне, сроч­но направился за реку. С помощью звуковой сигнализации — ударов о кусок рельса — он собирает население болотного лагеря. «Товарищи! — с металлическим оттенком в голосе произнес Грехнев. — Началась война. Немцы напали на нас…» Немногословен этот жесткий и требователь­ный хозяин колхоза. Улыбок и шутливых перебросок среди молодежи как не было. Наступила тишина: «Я призываю вас всех трудиться здесь, на осушке, никому не бросать работу. Каждый из вас должен увеличить выработку. Красная Армия через два-три дня вышвырнет банду Гитле­ра и двинется в Германию громить фашизм. Я по возрасту снят с воин­ского учета, но, как коммунист, завтра еду в военкомат с требованием о добровольной отправке на войну. Обращаюсь к военнообязанным по­думать о своем месте»

Немедля вышел вперед Федор Степанович Матвеев, а за ним робко шагнул Иван Трухин. Оба партийца заявили: «И мы едем, Алексей Иль­ич, в военкомат». Торопился председатель в колхоз. Не заезжая домой, он летит по деревням и полям. Мотоцикл сверлит воздух. За ним на полверсту тянется струя дорожной пыли. Встречным и обгоняемым Грехнев выкрикивает: «Война! Война!..» Остальные слова глотает мо­тор. По пути он наспех собирает народ то в деревне, то на поле или лугу и мчится дальше. А следом за ним гонится все та же струя пыли.

Задумались бабы. Еще не плачут и не воют. Может, все обойдет сто­роной. Бывалые мужики, молча завертывая махорку в газетные листоч­ки, глубоко затягиваются. Некоторые из них помнят окопную жизнь, атаки и отступления на затянувшейся войне, которую объявила Герма­ния тоже летом в 1914 году. Молодые шутливо посмеиваются: «…да чё там, пилотками закидаем немчуру». Иные сходятся на мысли: «Крас­ная Армия, пока нас призовут, выбросит фашистов и в Берлине прикон­чит самого Гитлера. Так что, мужики, покуда курите да чешетесь с ба­бами, наши поедут из Берлина домой».

Федор Павлович Логинов, житель деревни Блинниковщина, артил­лерист в прошлой войне с Германией, на полном серьезе, подбирая сло­ва, предупреждает: «Немцы — это тебе не австрияки и не румыны… Без приказа командира не отступят. А как начнут артиллерийский огонь, думаешь: все… конец пришел, некуда спрятаться. Днем становится темно: земля кверху летит. Немец шпарит нас, нет спасу. Ад, да и только. Мы-то знаем: опосля напористо пойдет в атаку. Дыхнул я не то что по­роху, а ихнего газу. Стелется газ-то по земле, зеленоватый. Ветерок его несет на нас. Газ ядовитый сам ползет в окопы. Высунешься из окопа передохнуть, а немец-то лупит по тебе из пулемета».

РК комсомола в 21 час собрал на Верхней площади молодежь горо­да. Секретарь райкома И. Щепин объявил: комсомольская организация с сего дня — на военном положении. Место молодежи в первых рядах защитников Родины. Высказав уверенность в разгроме врага, он закон­чил словами Молотова: «Враг будет разбит, победа будет за нами!»

22 июня по церковному календарю 41-го — праздник. В наших мес­тах он именовался Первое воскресенье (после Заговенья на Петров день). Крестьяне гуляли в этот день в традиционно условленных деревнях. Макарьевская деревня Баталины заполнена массой гуляющих нарядных людей. Крестьяне ходят вдоль улицы, скапливаются около танцующей молодежи. Неожиданно во второй половине дня поступило сообщение из Вторыгинского сельсовета: Германия напала на нашу страну. Сло­вом, война! Известие быстро охватило всю гуляющую деревню. Люди заволновались и начали расходиться. А мужики первым делом кину­лись в деревенский магазинчик и за час-два раскупили водку и вино. Некоторые, не отходя от лавки, пили из горлышка.

Гуляли в этот день и в екатерининской деревне Бородины. Праздник в прошлом имел свое название — Моление. По старинной приходской традиции, настоятель церкви и причт совершали крестный ход на поля, чтобы исполнить молебен. За причтом обычно шла масса нарядно оде­тых прихожан, неся иконы и хоругви. Ход двигался к Бородинской горе. Закончив молебен на полях, священник и причт возвращались в село. Старые и малые расходились по деревням, а молодежь собиралась на гулянье в д. Бородины. В 20-х годах крестные ходы власть запретила, а гулянья с песнями и танцами сохранились.

Гуляющая публика, услышав весть о войне, быстро покинула дерев­ню. Житель деревни Патруши Иван Архипович Патрушев, вернувшись домой, с порога заявил жене, только что родившей сына: «Мать, нача­лась война! Надо собираться в дальнюю дорогу». Через три дня Патрушева призовут. Пройдут годы. Тяжело раненным вернется он, воспита­ет девять детей, которые станут добросовестными тружениками. Через несколько дней увезут Василия Ивановича Бородина. Тоже раненым вернется он, будет председательствовать в колхозе, чтобы наладить жизнь в запустевшем хозяйстве (по Н. Г. Селезеневу, 1989).

Деревня Мухлыничи — на шоссе из Котельнича в Макарье. Первые слова о войне принесла в нее женщина, которая шла из города. Обра­тившись к играющим детям, она тихо произнесла: «Детоньки, началась война. Немцы ночью напали на нас». Ребята побежали по деревне и всем несли страшную, но не совсем еще ясную весть. А та женщина пошла дальше и, по-видимому, оповещала каждую деревню.

Понедельник. Город, как встревоженный улей. На Советской автор встретил Клаву Вдовину, выпускницу вечерней школы, с подружками. Она возмущалась: «Нам в райкоме комсомола не дали направления… Бежим в военкомат…». «Мы не мальчишки, — дополняет одна из подру­жек, — их и так пошлют на войну. Пока собираемся, война-то, глядишь, и кончится. Бежим, Клавка! »

На углу улиц Советской и Пушкина, у столба с громкоговорителем, столпились люди. Рупор вещает указы о мобилизации, военном поло­жении и трибуналах. Ждут сообщения об обещанном когда-то быстром разгроме агрессора. Но оно не последовало. Все безутешно расходятся.

Заработал механизм мобилизации. Еще в воскресенье военкомат ра­зослал повестки на предприятия, в учреждения и колхозы, обязав шо­феров на машинах явиться на Верхнюю площадь города. Военкомат развертывает мобилизационные пункты при сельсоветах. Сельские по­чтальоны разносят первые повестки военнообязанным. Начался массо­вый призыв. Враг не ждет. Вот тогда-то и заголосили бабы.

Деревня. Утро. Еще не высохла роса. У ворот домов, конечно, не всех, стоят запряженные лошади. В телегах — свежее сено, несущее цве­точный аромат. Выходят под хмельком мужики и парни, садятся в теле­ги, а с ними жены, матери, отцы и даже малые дети. Вывалилась на улицу вся деревня. Тронулись лошади, скрипнули на повороте телеги. Завыли бабы: как жить-то будем без парней и мужиков?.. А милые ста­рушки, не раз провожавшие в прошлом своих близких на войны, повя­занные свежими платками, хранившимися до случая в сундуках, иструженной рукой осеняют крестным знамением увозимых в город: «Спаси, Господи, убереги раба Твоего…» Из соседней деревни за версту, через поле, слышен тоже протяжный вой и рев. И несется стон от деревни к деревне, по селам и городам и всей державе. Вернется домой жена, проводив мужа, и ночью с тяже­лой грустью ляжет в остывшую постель одна. Горячие и сильные руки, ласково сжимавшие до этого ее тело, останутся только в теплых воспо­минаниях.

25 июня заседание бюро РК ВЛКСМ принимает решение: обратить­ся с воззванием к молодежи, чтобы расширить добровольное вступле­ние в армию, организовать оборонные и санитарные дружины.

Сводки Информбюро нерадостные. Наши войска отступают. Причи­ны отступления непонятны. На улице Свободы мы, брат Алексей и я, встретили человека в старом военном френче, знакомого брату участ­ника гражданской войны. При обмене мнениями он высказал сообра­жения: «Я воевал в западных губерниях. Там много болот. Наши полко­водцы опытные. Немцев заведут в Пинские болота и утопят их к черту с их техникой». Исподтишка, с оглядкой ползли и другие мнения: Гитлер одурачил нас, вывезя хлеб, мясо, масло и сахар. Поговаривали и о пре­дательстве: НКВД выловил не всех врагов.

Город живет тревожной жизнью. Радио и газеты призывают поднять все силы народа: «Все для фронта, все для победы!» На стене Дома куль­туры появился крупный плакат, изображающий женщину с суровым лицом: «Родина-мать зовет». «Правда» опубликовала призыв: «Дадим сокрушительный отпор фашистским варварам». По всей стране катит­ся волна митингов. ТАСС обратился к населению и армии: «Разгромим фашистское гнездо!» Призыв заканчивается словами: «Будем бить вра­га на его же собственной территории!»

Райком ВКП(б) направил на предприятия пропагандистов, чтобы разъяснить суть случившегося бедствия, вселить в народ уверенность и необходимость жесткой дисциплины. Автор оказался на собрании ра­бочих кирпичного завода, где брат Анатолий работал бухгалтером. На зеленой лужайке, рядом с конторой, устроились рабочие. Выступал не­молодой райкомовец, говорил доходчиво. Враг превосходит нас в коли­честве дивизий и в технике: противник мобилен, моторизованные час­ти появляются там, где их не ожидают. Тучи фашистских самолетов несут смерть и разрушают коммуникации. Победа будет нелегкой. Ус­корить ее — зависит от всех нас.

Школы города освобождают под госпитали. Ученики, как муравьи,

тащат оборудование в приспособленные помещения. А вот сама Анна Ивановна Пуганова, директор вечерней школы, опытный педагог-исто­рик и почитаемый администратор, с малой группой повзрослевших ре­бят тащит небогатое школьное имущество. В конце июня население получило карточки на хлеб с нормой 600 г для работающих и 400 г для остальных. По Советской уже идут колонны призванных из запаса. Все они в домашней одежде. По дорогам к городу движутся подводы с ре­зервистами. На полевых телегах вместе с ними сидят матери, жены, дети, братья, сестры. Некоторых провожают с гармошками.

Война уже глубоко пашет. Ее громовые раскаты, стоны и вопли не­сутся до Котельнича: в город прибывают составы с эвакуированными, детьми из Ленинграда и санитарные поезда с ранеными. Верхняя пло­щадь забита автотранспортом. Мобилизованный механик Иван Кусков, житель д. Мыленки, он же шофер, механик и известный в екатеринин­ской округе мастер на все руки и гармонист, копается в автомобилях, отбирая их для фронта. Началась мобилизация лошадей. Через стан­цию спешно проходят эшелоны с войсками и воинскими грузами. Го­род живет напряженно. Днем и ночью поступают на формирование люди, машины, кони. Надо всех и все устроить, разместить, накормить, об­мундировать, готовить на фронт — гигантская работа. Итак, Котельнич развернулся в военный лагерь. Поток эвакуированных с Запада нарас­тает. Возникли трудности с их устройством. Райисполком уплотняет жилплощадь горожан. Большинство беженцев направляют в колхоз.

Мои братья ждут повестки. Вечерами обсуждаем события в стране и городе. Брат Анатолий, обращаясь к историческому опыту, пророчил гибель фашизму: в гражданскую войну республика разгромила интер­венцию четырнадцати стран. А Германию теперь подавно…

Конец июня — начало июля. Раскаленное солнце беспощадно. Жара. Вверху, в начале Советской, около военкомата, — скопление людей и под­вод. Лошади со спущенными чересседельниками жуют брошенное на землю сено, фыркают, мотают головами, хлещутся хвостами и бьют задними ногами по брюху, отгоняя назойливых слепней и оводов. Люди прячутся от солнца в тени лошадей, телег и забора. За тесовыми воро­тами военкомата, на плацу, строят подразделения, раздаются команды, делают перекличку. Люди прибывают. Аппарат военкомата работает взахлеб, не справляется. Прибывшие, ожидая регистрацию, размеща­ются на Советской, вблизи военкомата. В тени телеги мужики, усевшись на земле вокруг скатерти, распивают напоследок бутылку. Посре­дине — рыбный пирог, шаньги, бурак с квасом. Рядом молодая мать кор­мит ребенка. Малая кроха, прильнув к груди, не ведает, что творится вокруг и зачем ее привезли в этот знойный день. Не льется задушевная беседа у мужиков за бутылкой. А поодаль, между телег, маленькая сгор­бившаяся старушка с лицом, похожим на печеную картошку, причита­ет: «Мужика-то мово в ерманскую убили проклятые. Поди-ко, теперя сыновей-то всех заберут… С кем доживать-то: сиротки малы». Ей каза­лось, что всех, кого вызвали сюда, как и ее мужа 27 лет назад, проглотит война.

Говор, детский плач, ржание лошадей, скрип телег, запахи конского пота, колесного дегтя и душистого сена — все это предстало из деревень, с лугов и полей и смешалось у стен военкомата по зову Матери-Родины. Собралась здоровая сила и надежда России! Из разноголосицы этого лагеря прорвался нетрезвый голос, затянувший старинную рекрутскую песню: «Последний нынешний денечек гуляю с вами я, друзья, а завтра рано, чуть светочек, заплачет вся моя семья…»

Открываются ворота военкомата. Выходит с плаца пестрая колонна парней и мужиков. Молодой лейтенант подает команду строгим голо­сом: «Левое плечо вперед! Прямо! Марш!» Строй, повернув направо, двинулся по Советской. «Повели наших!..» — кто-то из женщин крикнул. Ожидавшие у ворот бабы и девчата, как по команде, заголосили. Жен­ский рев и вой нарастает. Заплакали также и бабы, сидевшие на телегах и вблизи них. Повернули головы мужики вслед колонне. Та маленькая старушка, став на колени, правой рукой крестит уходящих, а левой ла­дошкой вытирает мокрые глаза и морщинистое лицо: «Покарай, Госпо­ди, ерманца, евоннова царя-аспида, мужиков-то спаси». «Шире шаг!..» -крикнул лейтенант. Бабы и девчата бегут за колонной, справа и слева, плачут, что-то наспех говорят, проникают в строй, передают котомочки и узелки, по-крестьянски завязанные из платков, со съестным. Мой отец Анисим Николаевич, в прошлом старший унтер-офицер царской армии, заметил: «Все так же было у ворот воинской управы, и с таким же ревом провожали летом и осенью 1914 г. на русско-германскую войну».

3 июля. Пятница. Заканчивается вторая неделя войны. По радио вы­ступил сам Сталин. Народ ждал его слова: ему нужна политическая и духовная опора. У громкоговорителей близ Верхней площади и на углу Советской и Ленина скопились люди. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии!..» — в доверительном обращении прозву­чало что-то трогательное, проникнутое христианской любовью, не свой­ственное вождю. Небыстрая речь с грузинским акцентом выражала оза­боченность и тревогу. Лучшие дивизии врага, заявил он, разбиты. Но враг лезет вперед, «непродолжительный военный выигрыш для Герма­нии является лишь эпизодом». Враг начал войну внезапно для нас, при выгодных для него условиях. Сталин требовал храбрости бойцов, орга­низации партизанской войны, укрепления дисциплины, увеличения про­изводства оружия, самолетов и танков. И далее: «Госкомитет оборо­ны… призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина…». Закон­чил призывом: «Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!» Заявление о внезапном нападении спустя 20 лет станет ясным. Это — фразеологический маневр, скрывающий неподготовленность силь­нейшей в мире Красной Армии и снимающий ответственность с вождя и политического руководства.

4 июля состоялся первый и последний выпускной вечер Котельничского учительского института. Из 90 студентов восемь получили дип­ломы с отличием — Г. Глушков, М. Кокоулин, Е. Гурдин, И. Огородов, И. Шалагинов, Шулепов, Жилина и Кислицын. Многие выпускники ле­том надели военную форму. Выпускник Анатолий Артемьевич Зырин, будучи студентом, увлеченно вел историю в одной из школ города и слыл прекрасным учителем. Офицер Зырин вернется с войны тяжело раненным, продолжит жизнь на славной ниве просвещения и явит со­бой образец лучшего педагога и общественника.

Культурная жизнь города не изменилась. Гастролирует облдрамтеатр, в кинотеатре идут «Болотные солдаты», «Первопечатник Иван Фе­доров» и другие фильмы. Горсад вечерами по-прежнему наполняется публикой, в которой появились лица эвакуированной молодежи и сред­ний комсостав. Девчонки вьются вокруг военных. Новые личности -новые знакомства и порывы. Жена нашего знакомого — молодая, хорошо сложенная особа, известная в городе красавица, проводив мужа на фронт, явилась в сад, как на выставку, в окружении двух блестящих лейтенан­тов. Мои братья в своем кругу не замедлили отреагировать грубоватой шуткой в отношении очаровательной дамы, довольной успехом: «Спа­сибо Гитлеру за новые романчики». Через год-два в народе родится афо­ризм: война все спишет.

Продолжают прибывать раненые на лечение. Учреждения и предприятия включаются в шефство над госпиталями, окружив стражду­щих вниманием, уходом, подарками и концертами в палатах. Город на­полняется эвакуированными. При этом отдельные группы из Прибал­тики выводят из вагонов под конвоем НКВД. На улицах, базарах и в магазинах слышится невятская речь, а также инакоязычие прибалтий­цев и евреев. Растет спрос на рынке. Некоторые из прибывших, особен­но евреи, кидают деньги за продукты не торгуясь. На базаре несказанно подскочили цены. Домохозяйки всполошились. Цена, например, моло­ка поднялась с трех до 27 — 30 рублей за четверть (3 литра).

Райком партии развернул добровольческое движение. Откликнулись сотни добровольцев. Только в июне подано более 400 заявлений. При этом из женщин 22 июня первыми написали заявления о добровольном вступлении в армию Мария Никитична Жаркова, коммунист (ст. Ежи­ха), и Мария Александровна Елсукова, врач амбулатории ст. Котельнич. Только с 22 июня по 7 июля военкомат отобрал 123 заявления от жен­щин с просьбой отправить на фронт и столько же заявлений от них для обучения военным специальностям. А подано всего заявлений значи­тельно более (Е. Мельников, 1991). Немало женщин из артели «Швейпром» заявили о готовности воевать. Директор Молотниковской сред­ней школы Сергей Макарович Суслов, учитель истории, коммунист, отец 9-ти детей, в первый день войны отвез заявление в военкомат. В боях на Ленинградском фронте он получит тяжелое ранение и вернется домой с перебитой ногой. Настойчиво просили военкомат отправить на фронт даже лица далеко не строевого возраста: М. Миронов 53-х, К. Г. Сысуев 69-ти лет и др. В первой половине июля формируется народное ополче­ние. Газета «Ударник» опубликовала отдельные заявления доброволь­цев: П. Ф. Булычева, М. П. Зайцева, В. Д. Зыкова, Н. С. Лебедюк, Н. А. Овчинникова, М. Д. Пархачева, И. И. и П. И. Старостиных, М. Ф. Шабалина, Н. И. Шатова. Большинство из них партийцы. В числе их напеча­тана и просьба А. Я. Котельникова, беспартийного, моего двоюродного брата, из раскулаченной семьи (на фронте стал коммунистом). Война не праздник, идти на нее — не в гости. Когда на Русь врывался враг, действовал неписаный закон: Отечество или смерть! Нет ценностей дороже Родины, ее земли, тем более, политой кровью и слезами. Днем и ночью идут колонны людей из военкомата в казармы, что на Советской, за железнодорожным мостом, а также за город по Яранскому тракту, движутся подводы и автотранспорт с людьми и военными

грузами. Резервистов в казармах обмундировывают. Не всем хватает звездочек на пилотки и поясных ремней — подпоясываются брючными. Выдают медальоны — черные завинчивающиеся футлярчики, куда вкла­дывают кусочек бумаги с записью: фамилия, имя, отчество, год рожде­ния, РВК и домашний адрес — признак скорой отправки на фронт. Меда­льон помещали в карман гимнастерки. Шутники острили: выдали смерть. Одни подразделения отправляют по железной дороге на Запад, дру­гие — в Вишкиль (брат Анатолий шутил: «На Вишкильский фронт»). В Вишкиле формируются роты и батальоны на базе 34-й запасной стрел­ковой бригады, штаб которой был в г. Кирове. По городу маршируют подразделения с песнями. Судя по песням, в строю шагают резервисты разных возрастов. Старшие бойцы запевали: «Мы на горе всем буржу­ям мировой пожар раздуем…» или же «Эй, комроты, даешь пулеметы…» — мало кому известные теперь строевые песни гражданской войны. Но чаще пели: «По долинам и по взгорьям…», «На границе тучи ходят хму­ро…». Более молодые пели походную последних лет: «Гремя огнем, свер­кая блеском стали, пойдут машины в яростный поход, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет». Она пе­лась легко, бодро и звала к победе.

В Миршине ведется подготовка подразделений. Отрабатывают так­тику отделения в обороне и наступлении, приемы рукопашного боя, а в овраге за горсадом — тир, учат стрельбе. При этом винтовочный выст­рел далеко слышится в городе, как звук падающего в лесу дерева.

У ворот и заборов, что ограждают казармы на Советской, толпятся люди, в основном женщины и девчата. На территории казарм команди­ры строят подразделения, проверяют по списку и уводят в глубь воен­ного городка. Прибывает пополнение. Политрук, не теряя времени, уса­живает его на зеленый, уже потоптанный лужок и ведет политбеседу. Женщины через щели забора ищут глазами и подзывают своих, переда­ют узелки, свертки, спешат выговориться, просят чаще писать письма, очень просят.

Открываются ворота военного городка. Выходит колонна обмунди­рованных бойцов. Без оружия. Через плечо — скатки шинелей. Ведут по ул. Труда к вокзалу. Бабы и девчата бегут за колонной, плачут, проника­ют в ее ряды. Пожилая женщина с выбившимися из-под платка волоса­ми, ухватясь за шею красноармейца, почти повисла на нем: «Сыночек, дитятко мое, божоный мой, один ты у меня, не оставляй…». Ее невестка частыми осторожными шажками старается не отстать. На ее левой руке прижалось к груди малое дитя. Большенький мальчик в коротких шта­нишках, придерживая нахлобученную отцовскую фуражку и уцепив­шись за юбку, тащится за мамой. «Гражданки! — сердито крикнул коман­дир. — Отойдите, не мешайте!..» ). Перрон. Началась посадка в поезд. Женский плач, переходящий в раздирающий душу вой, усиливается. Стихию человеческих чувств нео­жиданно прерывает громкий голос бойца, забравшегося на ящик у ва­гона: «Бабы! Не ревите!.. Я вам этого Гитлера в мешке привезу! Обяза­тельно… Ждите!..» Все стихли. Кто-то в толпе опознал: «Это же Федор от Сандаковых…». Нет, Федор, не родился ты Ильёй Муромцем, чтобы привезти Соловья-Разбойника из Берлина в древний град Котельнич. Эх, Федор, Федор Сандаков, где же поникла развеселая твоя головуш­ка? Известно одному Богу. Мать, проводив сына, так и не дождалась весточки в родное Примоломье.

Посадка закончилась. «Прощай, родная сторонушка, прощай, род­ной, прощай, белый свет…», — машет из окна вагона пилоткой немоло­дой красноармеец из запаса. Командиры бегут по платформе: «Отойди­те! Отправляется…». Прозвучали последние металлические удары не­большого железнодорожного колокола — сигнал к отправлению. Поезд трогается. Толпа бежит вдоль платформы. Многоголосый рев и вой, как вал, нарастает и катится, заглушая стук набирающих скорость колес. В ответ машут сотни рук из окон вагонов — последняя видимая связь жи­вых с живыми.

Середина июля. Краснолетье — роскошная пора. Травы налились со­ками. Луга дышат цветочным ароматом. На лесных вырубках и пусты­рях буйно заполыхал розовым огнем иван-чай. На опушке леса кусты шиповника распустили красно-розовые лепестки. В логах белые соцве­тия лабазника дразнят острым, слегка медовым запахом. В полях зако­лосились озимые и тянутся в трубку яровые злаки. Скромно раскрыва­ются синими глазками цветы льна. В нижних слоях воздуха повисла жужжащая, но мягкая музыка крылатых насекомых. В траве переклика­ются кузнечики, извещая трескотней кузнечих о готовности встретить­ся. Певчие птахи уже более недели сидят в укромных гнездах, ожидая потомство. Над полями кое-где еще журчит трель жаворонка. Низкие места с густым травостоем, когда падут сумерки, оглашаются скрипу­чими звуками: коростель приглашает самочку на любовное свидание. Всюду жизнь в природе! Макушка лета — славное время.

Деревня приступила к сенокосу. Луга оживились людьми. Женщины и девушки в летних кофточках длинными рядами ведут покосы. Преры­висто шумят косы- литовки. Мужчины на отдаленном участке кладут су­хое сено в стога. Крестьяне испокон веку выходили с косами, граблями и вилами на луга по-летнему в нарядных одеждах: сенокос — праздник труда. Летом 41-го не звенели над лугами, как это было прежде, девичьи голоса на привале. Не слышались шутки и смех мужиков и парней.

12 июля, суббота — день Петра и Павла. На молотниковской земле -престольный праздник. Накануне брат Алексей и я выехали на велоси­педах из города в родную деревню Трухины. Брат, ожидая повестку и готовясь на войну, хотел навестить деревню, встретиться с родственни­ками и соседями, быть может, в последний раз.

В Петров день по традиции народ собирался на гулянье в деревню Блинниковщина. Яркий солнечный день. Не колышутся нивы. Тихо и жарко. На склонах светло-голубого неба недвижимо дремлют белые кучевые облака. Ручейками стекаются нарядные люди разных возрас­тов в деревню. Едут на лошадях, запряженных в легкие ходки и таран­тасы. Улица деревни заполняется гуляющими. Люди движутся вдоль деревни из конца в конец. На лужайках танцует под гармошку моло­дежь. Деревня гудит. Выпившие парни ходят, схватившись за руки, и поют «Прохожую», сопровождаемую гармонью.

На гульбище мы встретили немало знакомых, даже приехавших из города, и среди них — учителя истории Анатолия Артемьевича Зырина с особо симпатичной девушкой. Высокий, стройный и красивый Анато­лий в летней белой рубашке и его небольшого ростика девушка неволь­но привлекали внимание окружающих. В нижней части деревни скопи­лись запряженные лошади, мужики и женщины. Некоторые, устроив­шись на свежем сене в тарантасе, распивают вино и домашнее пиво. Гармонист развернул двухрядку, и полилась русская плясовая. Не утер­пели ноги мужиков. Топнул Федор Дмитриевич, крестьянин деревни Бусыгины, да так проворно, что отлетела пряжка от сандалии. «Не жа­лей, Федор. Старшина выдаст кованые обутки», — шутит Степан Кузьмич Вагин, житель соседней деревни Лукинщина. Не задлится время отправки Федора на фронт. Не дождется семья его, а дождется похорон­ку после третьего ранения. Через год вернется с войны Степан контуже­ным, с полной потерей слуха. Не молод Степан воевать: три года ходил в атаки и отстреливал из окопа немцев еще в первую русско-германскую.

Отдельные группы захмелевших парней ведут себя вызывающе. Ка­жется, вот-вот они сойдутся стенкой на стенку врукопашную. Так быва­ло в прошлые годы, трещала изгородь, парни вооружались кольями. Начавшаяся схватка обычно длилась недолго. Дрогнет одна стенка, не выдержав наступления другой, и повернет назад. А та, почуяв победу, гонится за ней, грозно размахивая кольями. Качнется толпа гуляющих и панически рассыплется в разные стороны. Но в тот день лета 41-го все-таки не решились враждующие стороны на рукопашную.

Уходя с гулянья, мы повстречали Федора Васильевича Логинова, 24-летнего жителя Блинниковщины, скромного человека печальной судь­бы. Федор, безотказный колхозник, трезвый, с грустным лицом, гулял в одиночестве. Подойдя к нам и за руку поздоровавшись, сообщил: полу­чил повестку. На днях он похоронил молоденькую жену, с которой про­жил более года в согласии и доброй любви. Скончалась милая в роддо­ме на сносях. В тот день он ожидал в коридоре роддома, когда появится сестра и сообщит о новорожденном. Сестра, выйдя из палаты, обрати­лась: «Кто к Логиновой?» Федор поднялся со скамейки и выслушал приговор трагической судьбы. Рука, в которой держал сумочку с пере­дачей, посланной его матерью-вдовой, ослабла, и сумочка шлепнулась на пол. Не прощаясь, мы договорились вечером увидеться с ним в клу­бе колхоза перед фильмом «Чкалов». Через месяц Федора унесет эше­лон на Волхов. Там и затеряется его след.

Заполнившая улицу масса людей разных возрастов и судеб продол­жала гулять, отдавшись праздничному порыву. А завтра?.. Завтра и в последующие дни будь что будет! Не только Федор уйдет из этого мира, не оставив живого наследства и памяти о себе, канут в вечность милли­оны молодых, не оставив потомства.

Солнце клонилось к закату. Мы возвращались. А из деревни все еще вырывались обрывки песен, нестройный разговор гармошек и выкрики. Вся эта какофония издали более походила на дикий рев. Деревня гуляла.

17 июля призвали братьев Анатолия и Алексея. Вслед за ними и я легко проникаю в военкомат. Острое желание быть вместе с ними не покидает меня. В буфете мы встретили знакомых резервистов. Среди них баянист Петр Краев, сидя на табурете, играет вальс Бакалейникова «Грусть». Все слушают мягкую, спокойную музыку, навевающую ти­хую грусть. Под ее действием мысли о жизни, о прошлом и будущем, путаясь, теряются. По словам Алексея, Петр при очередном призыве осенью 1936 года здесь же вечером играл этот вальс. Но вот открылась дверь, властный голос командира оборвал баян: «Выходи строиться!» На плацу я встал рядом с Алексеем. Лейтенант приказал рассчитаться по порядку. Я произнес: «31-й». Всего оказалось 131. Кто лишний?.. Командир распустил подразделение, но вскоре вернулся со списком и, снова построив, провел пофамильную перекличку. С братьями я, 16-летний подросток, шагал в колонне до казарм, что на Советской, за пе­реездом, ни о чем не думая.

Радио и газеты сообщили о первых налетах немецкой авиации на Москву. Узел войны затягивается. Толпы людей у военкомата и казарм не уменьшаются.

Наша мать, Анна Дмитриевна, нарядившись в бязевую в клетку коф­точку и синюю гарусную юбку, взяв сумочку с гостинцами, пошла со мной к казармам, чтобы повидаться с сыновьями. Через щель в заборе я увидел Федора Логинова, попросил отыскать хотя бы одного из брать­ев. Через час-полтора появился Алексей, остриженный, в темной ру­башке. Выходя через калитку, он показал какую-то бумажку дневально­му. Но вскоре его заметил младший лейтенант маленького ростика, в начищенных до блеска сапогах: «Чехо вышел?!» «Разрешил начальник штаба, товарищ младший лейтенант», — ответил Алексей. -«Прекрати болтать, нэможно выходить!.. Чехо рукой машешь, разболтанный!.. Стань по стойке «смирно»! Кру-хом! Марш!» Алексей повернулся. И снова: «Отставить!» Удовлетворив свое властное честолюбие после уни­зительных назиданий на полуукраинском наречии, он отправил его в казарму. Мать, выделявшаяся в толпе женщин высоким ростом, молча, с иконным ликом ожидала развязки этой сцены. Что-то сжалось до боли в ее груди. Не передав гостинец, мы грустно побрели домой. Неудачное свидание с сыном после призыва — первое и последнее в ее жизни. Сын принадлежал теперь не ей, а той матери, которая смотрела суровым взгля­дом с плаката, что на стене Дома культуры.

Август. Марс, бог войны, упиваясь, творит кровавый пир. Идут упор­ные бои на Украине и под Смоленском. Страна обливается кровью. В сообщениях появился просвет: наши самолеты дважды бомбили Берлин.

На Вятке сформировалась 311 стрелковая дивизия, в основном из вятчан. Один ее полк (воинская часть 1071) стоял в районе Котельнича. Брат Алексей, рядовой пулеметной роты этого полка, успел передать

нам весточку: 10 августа его батальон отправляется на фронт. Рота, в которой он служил, располагалась в палатках вблизи города, за Миршиной. Я и сестра Ольга весь день ждем батальон на конце Советской, а затем у товарной станции. Вечер. Сгущаются сумерки. Моросит дож­дик. Идут роты. Бойцы в шинелях, без оружия. Трудно разглядеть лица в темноте. Наконец мы увидели одного, выделяющегося ростом. Ок­ликнули. Он повернул голову. Я бросился в его ряд, передал приготов­ленную мамой сумочку с печеньем, ватрушками, медом, шагаю, минуя часового у ворот станции. Тот не заметил: я был в шинели, пилотке и сапогах.

Началась погрузка в эшелон, почти бесшумная. Лишь изредка разда­ются голоса командиров. Я жду Алексея. Брат, уже без шинели, возвра­щается ко мне: «Иди домой, мне некогда… Спасибо маме, всем кланяй­ся. Прощай…» Я стоял минуту, пока не исчез во тьме его силуэт. Эше­лон той ночью двинулся на Волхов. В пути он подвергается бомбежке немецкой авиации. 17 августа дивизия, почти безоружная, сходу сосре­доточивается в районе Чудова и в тот же день у деревни Трегубово принимает на себя тяжелый удар врага. Затем кровопролитные бои. Брат пишет: сыплется шквал немецких мин на наши позиции, мины падают и рвутся, кажется, без конца. Ночной прорыв окружения. Алексей пере­плывает Волхов и выходит к своим. Ранение в бою за Волхов. Лечение в госпиталях Рыбинска, затем Горького. Последнее письмо: еду на защи­ту Москвы.

С тех пор — ни письма, ни похоронки. Он не вернулся в любимый город, где окончил среднюю школу, жил, работал начальником базы «Техснаб» Котельничского льнотреста, одновременно учась заочно на литературном факультете института, мечтал и любил, как и другие пар­ни города. За день до отправки на фронт его вызвал начальник штаба полка и предложил остаться для службы в штабе (обычно аппарат шта­бов комплектовался из наиболее грамотных военнослужащих — так было всегда). Но Алексей отказался: хочу воевать, разрешите ехать со своей ротой! В августе эшелон увез в том же ленинградском направлении од­ного из его друзей — Геннадия Долгих, который разделил ту же участь безвестия (со слов сестры Нины Тимофеевны Долгих). Обычная судьба миллионов советских солдат и офицеров.

Похоронки летом 41-го были редкостью. Письма из действующих армий поступали тоже нечасто. Однако начали приходить письма из госпиталей, и с течением времени количество их нарастало. Письма военной поры шли без конвертов и марок, на листках бумаги, сложен­ных треугольником, ставился штамп: «Просмотрено военной цензурой». Слово об одной из похоронок. Маленькая деревня Наботеловы, что в макарьевском колхозе «Новый строй», живет теми же трудами и забота­ми, как и все другие селения. Установились ясные и теплые августовс­кие дни. Женщины заняты обмолотом льна и уборкой хлебов. Татьяна Федоровна Абрамова с удивительной быстротой колотит льняные сно­пы. Из ее проворных рук летят околоченные снопы в кучу. Куча эта, как гора, возвышается. Татьяна Федоровна (звали ее просто — Федоровна) ждала очередное письмо от 23-летнего единственного сына Александ­ра. Проводила Сашу на войну, с ее слов, когда пололи лен. С дороги успел бросить письмо в почтовый ящик на одной из станций. На этом и кончилась односторонняя связь. И вот в почтовое отделение поступила на имя Федоровны похоронка. В сумке почтальонки Нины третий день лежит казенная бумажка. Не решается Нина передать ее прямо в руки матери. Дело это пока еще необычное. Все бабы уже знают, но молчат. Просит почтальонка баб вручить похоронку Федоровне, но из них ник­то не берется. Подошла Нина раз как-то к Федоровне, занятой обмоло­том. Поздоровалась. Хотела, переминаясь с ноги на ногу, достать бу­мажку из сумки, но воздержалась и тихонько ушла. Что-то загадочное закралось в душу Федоровны. Позже она вспоминала: чуяло сердце не­доброе, но старалась не думать. С особым усердием старалась колотить снопы, чтобы отогнать черные мысли работой и счетом околоченных снопов. Некоторые матери чувствовали гибель сыновей на фронте не только в роковой день, но даже в час и минуты расставания их с жиз­нью. В подсознании матери формируется образ родного человека на его последнем вдохе за тысячи километров. Немало таких случаев описано с достоверностью. Ученые-психологи, анализируя множество таких фактов, пытались объяснить это явление с позиций телепатии или пара­психологии. А ведь давно известно: какие-то невидимые связи таин­ственно существуют между матерью и детищем, несмотря на простран­ство, разделяющее их. При этом успех детища радостно и нежно волну­ет сердце матери, а неудача колющей болью сжимает ее грудь и вселяет мрачное настроение.

Весть о похоронке докатилась до Патринской начальной школы, рас­положенной в деревне Нижние Цыпухины. В те годы работала в ней учительница Надежда Павловна Южакова, невеста Саши. Высокая, стройная девушка, с русыми волосами, уложенными валиком вокруг головы, белолицая и румяная, с голубыми глазами и серьезным взгля­дом. Не только Федоровна томительно ожидала письмо от сына. Судьба Саши мучительно волновала и Надю. Кто знает, какие мысли витали в ее милой голове. В тот день, когда трагическая весть дошла до нее, она вела уроки. Надя пытается скрыть чувства, но не в силах управлять со­бою. Немногословно объясняет ребятам задание. Мысли теряются. Она то ходит по классу, то, став у доски, неровно пишет мелом: рука вздра­гивает. Снова идет задумчиво по классу. А по щекам катятся одна за другой крупные слезы. Закончив уроки, Надя ускорно бежит прямо к Федоровне, на льнище. Шепчутся бабы, зная, зачем прибежала учительница. «Что с тобой, Надя?» — тревожно уставилась на нее Федоровна, видя плачущее лицо. Вот так и узнала мать обо всем…

Когда огородные грядки наполнились спелыми овощами, Федоров­на посылала с учениками Наде корзиночку то с помидорами, то с мор­ковью. А Надя, закончив школьные дела, всякий раз бежала навестить несостоявшуюся свекровь. Их, осиротевших женщин, временно свя­зывало то общее близкое, что стало теперь памятью.

Август на исходе. Обрываются мои юношеские наблюдения. Соби­раюсь на учебу в Молотовский (ныне Пермский) мединститут. Пройдет немногим более года, и я тоже получу призывную повестку.

Враг в восьмистах километрах от Котельнича

Народ, пережив внезапный психологический удар в первые дни вой­ны, разумно осознал свою участь и ответственность. После подписки на 3-й госзаем горожане и селяне досрочно вносят деньги. С понимани­ем люди восприняли указы о временной надбавке к сельскохозяйствен­ному и подоходному налогам и о введении военного налога. Люди без­ропотно отдают повторяющиеся дневные заработки в Фонд обороны и охотно, по призывам партии и комсомола, выходят на трудовые вос­кресники. 17 августа райком комсомола, организовав молодежный вос­кресник, вывел 3419 юношей и девушек, из них в городе 1613, в дерев­не 1806. Школьники города только в августе и сентябре выезжали на уборку урожая не менее восьми раз. Райком партии поставил задачу: собрать и сдать урожай до последнего пуда. В городе и районе сотни проблем. Председатель райисполкома А. А. Дмитриевых почти без от­дыха старается организовать чрезвычайно сложную жизнь военного города и района.

Еще в самом начале войны районная газета опубликовала призыв девушек-механизаторов машинно-тракторной станции (Карпушино) к девушкам района: овладевайте тракторами, комбайнами, льнотеребил­ками, косилками, жнейками, сложными и конными молотилками. Этим мы поможем быстрее убрать весь урожай и дать Родине больше хлеба и сырья. Подписали призыв известные механизаторы Л. М. Шабалина, А. С. Щенникова, Е. В. Толстоброва, Т. П. Трухина и Л. В. Скурихина. На призыв откликнулись многие девушки района. Спустя 53 года одна из них — Ронжина (Батаева) Мария Алексеевна (совхоз «Заря») вспоми­нала: «Нелегкое дело это. Нам, молоденьким девчонкам, было тяжело рукой заводить не всегда послушный трактор. Не хватало силенок. Из­мотали руки, вытянули все жилы, надорвались. Вот теперь и болят наши руки и спины. Мы, пропитанные керосином, с измазанными мазутом руками и лицом (одни глаза сверкают), устраняя неисправности, копа­лись в тракторе, лежа под ним. Трактор — не девчачья работа». Иначе, по-видимому, нельзя: жизнь и в тылу требовала человеческих жертв.

Продолжается прием заявлений о добровольной мобилизации. До 1 января 42-го желающих воевать набралось 717 человек, из них 256 жен­щин. Ушли на фронт 375 коммунистов, причем из райкома партии 12. Военкомат и райком развернули без отрыва от производства подготовку молодежи по специальностям пулеметчиков, минометчиков, снайперов, саперов-подрывников и медсестер. Многие из них встали в ряды бой­цов действующей армии. Любовь Бородина, член бюро райкома ВЛКСМ, назначенная после окончания курсов политруком последующих набо­ров, вспоминала (1988): через 10 месяцев с начала войны в 26-ти ком­сомольских организациях уже висели таблички: «Все ушли на фронт». И далее: «Любо было видеть, как после завершения учебного дня девушки проходили по Советской с песнями, радуя горожан строевой вып­равкой и твердым шагом». За годы войны Котельнич подготовил для фронта из числа молодежи 578 пулеметчиков, 283 минометчика, 210 снайперов, 200 саперов и 500 медсестер.

В городе и деревне идет сбор теплых вещей для армии и денег в Фонд обороны. На конец года собрано более 721 тыс. рублей. Четыре госпиталя, под которые отведены 18 крупных зданий города, продол­жают прием раненых. На общественных началах включились комсо­мольские организации в порядке помощи в уходе за ранеными: кто кор­мит раненых, кто стирает белье, кто пишет под диктовку письма, кто убирает палаты, кто читает им книги, а кто поет под гитару. Комсомоль­цы же доставляют раненых от станции до госпиталя. Короче, раненые были окружены заботой, которая помогала им быстрее встать в строй или в какой-то степени поправить здоровье. И еще одна существенная гуманная миссия котельничан: более 1500 детей, прибывших из Ленин­градской и Новгородской областей, нашли приют и доброе отношение в детских домах в городе, селах Александровском, Боровке, Вишкиле, Гостеве, Карпушино, Курино, Макарье, Покровском, Спасском, Чистополье и деревнях Ванюково, Колбины и Отешево.

Итак, город и деревня за два месяца перестроились на военный лад. Пройдет еще немного времени, и котельничане начнут поставлять фрон­ту военную продукцию: отремонтированные на механическом заводе танковые двигатели, ящики для снарядов, колодки для пошива армей­ской обуви, гимнастерки и брюки, белье, валенки, варежки и прочее.

Осень. Немецкое командование согласно плану «Тайфун» разверну­ло мощное наступление на Москву. При этом согласованными действи­ями войск северо-западного и юго-восточного направлений планирова­лось схватить столицу в клещи, а затем штурмом овладеть ею. Город Калинин взят. Предусматривался захват Горького. А от Горького до Ко­тельнича рукой подать. Кстати, самолеты врага уже пытались бомбить Горьковский автозавод.

Ясно помнится день 10 октября, когда преподаватель курса марксиз­ма-ленинизма Пермского медицинского института, поднявшись на ка­федру, заявил нам, студентам: немцы — на подступах к Москве, нависла критическая опасность, в эти дни решается судьба государства. В зале -необыкновенная тишина. Лекцию я не записал: мысли путались. Но в октябре же наступление немцев было остановлено. Войска генерал-пол­ковника И. С. Конева (наш земляк-вятчанин) сковали все левое крыло группы «Центр» и группы дивизий «Север». Но противник готовит вто­рое наступление.

Через Котельнич в ноябре днем и ночью спешно идут эшелоны к Москве с войсками из Сибири и Дальнего Востока. Путь через Пермь, Котельнич и Горький оставался наиболее безопасным на подступах к Москве. Бойцы, я видел не раз в Перми, едут одетыми в полушубки. Они знали, куда и зачем везут. Их лица выражали спокойствие и суро­вость. Народ говорил: дальневосточники, а это были сухопутные части и морская пехота, отбросят немцев от Москвы. Хотели верить и верили. Так и было: они, не знавшие отступления, проявив стойкость и отвагу, спасли столицу.

В сложившейся военной обстановке наш город мог оказаться в сфе­ре дальнего действия вражеской авиации, поскольку расстояние по пря­мой от северной группировки немцев составляло не более 800 километ­ров. Котельнич с железнодорожным узлом и мостом на Вятке, с речным портом и как объект формирования воинских соединений, частей и мар­шевых подразделений, а также как город-госпиталь представлял для врага интерес стратегического плана. Еще летом пробежали слухи о том, что немецкий самолет-разведчик, летая над городом, выискивал цели. А 17 июля районная газета опубликовала Правила поведения населе­ния и обязанности руководителей предприятий, учреждений и учебных заведений во время воздушного нападения. Вблизи железнодорожного моста и станции были размещены и замаскированы зенитные установ­ки. В районе организована охрана телефонных линий от диверсантов, хлебных полей и токов от пожаров. В ноябре были вырыты траншеи-щели возле домов в городе для укрытия жителей от бомбежки. Кировс­кий горком обороны постановлением № 2 от 30 октября потребовал с 3 ноября обязательное затемнение городов Кирова и Котельнича: отклю­чить уличное освещение, плотно зашторить окна и перевести автотран­спорт на маскировочное освещение, со скоростью движения до 10 км в час. Наш город ночью погрузился в кромешную тьму. Разговоры горо­жан, что немцы готовят удары с воздуха по тылу, стали обычными. Од­нако паническим настроением город не был охвачен ни летом, ни осе­нью. В районе Котельнича в ноябре — декабре формируется 109-я от­дельная стрелковая бригада. А в июне 42-го уже будет вести оборони­тельные бои в бассейне Северного Донца.

Итак, город и район живут трудом и заботами прифронтовой поло­сы, ощущая близкое, полное тревоги, дыхание войны. Разговоры о мол­ниеносном разгроме немцев уже забыты. Конца войны не видно. Как жить горожанину? Карточная продажа хлеба не сулит сытой жизни. Лето позади. Не вырастут ни картошка, ни овощи. А базарные цены подни­маются: четверть молока уже стоит 45 рублей, пуд(16 кг) муки — 300, килограмм мяса 45, картошки 6 рублей.

В город организованным порядком и самостоятельно продолжают прибывать эвакуированные из западных областей. Вокзал забит ими. Уже неделями измученные и голодные беженцы сидят и спят на полу, грязные, неумытые, с закоптевшими лицами, с потухшими глазами и безучастным видом, воздух зала ожиданий пропитан вонючими испа­рениями от давно не мывшихся в бане людей.

К концу ноября враг, приблизившись к столице на выстрел орудия, установил 13 дальнобойных батарей. Бои шли в 25 — 30 километрах от Москвы вдоль Волоколамского шоссе. Геббельс трубил на весь мир:

разгром России решен. 6 декабря наши войска начали контрнаступление. Инициатива пере­шла в руки Красной Армии. Враг откатывается, оставляя танки, автома­шины, орудия, пулеметы. Наступил перелом. Россия, как крепкая пру­жина, сжалась до отказа у московской стены, чтобы совершить силь­ный выброс, который через три с половиной года достигнет Берлина. Партия коммунистов организовала и сплотила силы народа и армии с тем, чтобы отбросить врага к исходным позициям. Столица фашизма будет лежать в руинах, а Москва ликовать.

Вернемся мысленно в декабрь 41-го. Кто мог представить, что через 50 лет Белокаменную сдаст партийная верхушка без единого выстрела, а за ней и всю державу на милость западному капитализму? Ни те даль­невосточники и сибиряки в полушубках, ехавшие на защиту столицы, ни москвичи, ни армия, ни рабочие, ни колхозники, ни русские люди интеллектуального труда. Никто! Судя по историческому опыту, лобо­вая атака России бессмысленна. Поэтому враг, разработав иную докт­рину, применил новую стратегию. И успешно.